-- Давеча разговор был. Остановилась она около меня и говорит ни с того, ни с сего: "Ты, Саша, веди себя поаккуратнее, из дому зря не бегай, с кем не надо не болтай и лишнего не высказывай. Ты -- говорит -- помни, ты только одно помни, что я в каждую минуту, когда захочу, могу тебя в узел скрутить". Высказала это и ушла.
-- Так я же тебе говорю... -- начал было Аким.
Но Саша уже не могла молчать. Почти против воли у нее вырвалось:
-- Ненавижу я ее, пусть меня Бог простит.
Она схватила руку Акима.
-- Ходит она -- мне неприятно; скажет слово, самое простое, и это слово мне оскорбление. А еще хуже после Васиной смерти. Не могу я перенести, что она тут, рядом со мной. Намедни пришла я к ней в спальню по хозяйству, а она аккурат молится, поклоны бьет и плачет, -- я хорошо видела, что она плакала. Грех это, а мне и тут стало противно, как будто она моего Господа обижает своей молитвой.
Аким что-то соображал.
-- Она теперь в волнении чувств, -- сказал он. -- На всех косится; всех держит в подозрении. А нынче опять Фроська, дрянь эта, в лавку прибегала. Рассказывала, что старуха Лебедева разума лишилась после смерти сына; а сам чуть не разбойником заделался, грозит всех нас перебить, бунтовщиков у себя собирает. Другой бы наплевал, а мать снова тучей почернела; стала моргать глазами. Она ежели боится, всегда моргать начинает, это я уж знаю.
Он остановился, еще раз тщательно обдумал, прежде чем продолжать, и проговорил выразительно:
-- А тебя, Саша, она больше всех опасается, -- слишком ты много знаешь. И, мне за тебя страшно, вот что. Плохо может быть тому человеку, которого она опасается.