Он говорил об этом, словно о вопросе, давно решенном, само собой понятном и простом. А раньше, бывало, избегал малейшего о том намека. И голос был у него теперь фальшиво-нежный, неестественно развязный.
Саша почувствовала это, вся сжалась, подобралась.
-- Врешь ты, что женишься! Зачем врешь?
Аким ответил с жаром:
-- Я вру? Света утреннего мне не увидеть, ежели я неправду сказал.
-- Побожись.
Аким нехотя побожился:
-- Вот-те Христос, Саша. Только ждать нужно долго, это правда. Бог знает, сколько времени ждать. Мать на всякие болячки плачется, а сама как железо. Ихнее поколение живучее. Кажется, плохи, тронь -- рассыплются в прах, а умирать не хотят, Тлеют... тлеют... Против матери не пойдешь, -- сама знаешь, -- наследство из рук не выпустишь. Теперь она пугает только, что все на церковь оставит, -- перед Богом-то она плашмя лежит, а попов не больно жалует; но разъярится -- все может сделать, вправду по миру пустит.
Как бы для того, чтобы утешить Сашу, он стал покрывать частыми, короткими поцелуями ее глаза, губы, шею и плечи.
Она забылась под этим дождем поцелуев. Казалось, опрокинулась на нее огромная чаша, до краев наполненная теплотой.