Услужливые люди доносили старухе об этих разговорах якобы с возмущением, а в действительности злорадствуя, и она чувствовала это хорошо.
Слух ее изощрился и ловил ничтожнейшие оттенки голоса. Бывало зайдет к ней в лавку случайный покупатель, говорит о деле или о чем постороннем, а она жадно вслушивается. Не интересно ей, о чем он говорит, а только старается по голосу догадаться, -- знает ли он, или не знает обо всем, что про нее болтают. И кажется ей, что все знают хорошо, всем уши прожужжали; но те, что все-таки ходят к ней, норовят ее в делах обойти, потому и не хотят считаться с россказнями. До настоящей болезни это у нее стало доходить.
Постепенно эти вечные сомнения подтачивали ее гордость. Не хватало мужества отвечать на неприязнь презрением, на вызов -- вызовом. Воображение рисовало ей мрачные картины разорения и заброшенности. Упрямые и могучие интересы торговли требовали от самолюбия уступок, и мозг ее работал, искал незаметных лазеек; мысль металась взаперти, как злой хищник в клетке.
Надо было во что бы то ни стало вырваться из отчужденности, вернуть старое, заставить людей поставить крест на прошлом.
Как ни возмущалось против того все ее существо, перемогла себя, и опять отсрочила Аршинову платеж долга. Но сделала это не как тогда, в первый раз, не потому, что "накатило" на нее желание быть к нему милостивой, а совершенно сознательно, здраво обсудив впечатление, которое этот поступок ее мог произвести в городе.
Вынула из железного сундука старые векселя Аршинова, по которым сейчас можно было получить исполнительные листы, -- теперь это, слава Богу, просто делается, не так, как прежде бывало; поджав губы, приняла от Демьяна Абрамовича новенькие, хрустящие векселя, с размашистой, кривой подписью, а потом стала хитро узнавать стороной, известно ли уже в городе об этом.
И все это было пакостно и греховно. Низко заискивать у Бога, а у людей заискивать -- и того гаже.
Временами до того противно становилось жить, что, кажется, легла бы, усталая, на землю, закрылась бы платком и лежала бы неподвижно, пока смерть не придет. Все же лучше, чем переходить вот так от греха к греху.
Сама Мавра Тимофеевна, стесняясь слепоты, никуда не ходила и у нее почти никто из знакомых не бывал. Появлялся изредка о. Паисий, священник Никольской церкви, да и то неспроста, а в чаянии пожертвования на украшение храма. Захаживал чайку попить старик Вязигин, один из богатейших в городе купцов, приятель покойного мужа Мавры Тимофеевны. Сын его Павел, товарищ Акима, привел как-то вечерком свою молоденькую беременную жену Настеньку, скорее похожую на неестественно располневшую девочку, чем на женщину.
Старуха обласкала ее, повела к себе в комнату, расспрашивала о разных хозяйственных мелочах, поговорила об ожидаемых Настенькой родах и стала давать ей материнские советы, от которых молодая несколько раз мучительно краснела и покрывалась испариной.