Потом обе они вернулись в столовую, заглянув мимоходом к Никитичне, которая вот уже второй день как лежала в постели и мучилась ревматизмом.
Саша по просьбе Настеньки принесла показать начатое рукоделие, салфеточку на сухарницу, с цветами, вышитыми гладью.
-- Вот такой нежный узор я люблю, -- мечтательно сказала гостья. -- А то, бывает, крупные узоры пущены ярким цветом, и выходит одна безовкусица.
Павел Иванович также потянулся поглядеть и наклонил над столом одутловатое, холеное лицо с коротенькими усиками. Его коричневые волосы, с расчесом на блестящий от помады пробор, залоснились при свете лампы, а в вырезе его жилета, над складкой жира, надулась кремовая сорочка, расшитая тамбуром. Он потрогал салфеточку, сверкнул широким обручальным кольцом и бриллиантом перстня и, подняв голову, подмигнул Акиму.
-- Я, брат, теперь ходок по части всякого тряпья. Полон дом. Знай, плати по счетам, только и делов. А Насте все мало. Не иначе тройню собирается рожать.
Он откинулся на спинку стула и захохотал.
Настенька зарделась, поспешно прикрыла концами темной шали свой толстый живот, круглый и напряженный под синей тканью капота, и сказала с укоризной:
-- Что это ты, Павел Иваныч!
Старуха странно ухмылялась.
-- Вот гляди, Аким, учись. Засиделся в женихах, бобыль-бобылем. Женить пора мое чадо, как располагаешь, Павел Иваныч?