Что-то испортилось в сердце-то.
Как-то гадалка Мавре Тимофеевне нагадала, что умрет она в преклонных годах не своей смертью, а от какой-то "белой личности".
Даже неизвестно, как это понимать: от старика, что ли, седого, или же от бледного с лица человека.
Враки, верно. Не станет оно, сердце, дожидаться вральной этой личности. Лопнет само собой от густой крови, и поминай как звали. Слава Богу, неприятностей довольно.
Троицкая попадья в разговоре с Фроськой швеей назвала Мавру Тимофеевну душегубкой, а Фроська прибежала и доложила о том. Дуреха косоглазая! Урядник в лавку каждый месяц приходит. Пожаловал третьего дня; посидел, чайку попил. Сообщил, что в город приехал зверинец, -- интересно сходить посмотреть. Что-то про моржей ученых болтал, про тигров и про змею-удава, три человека его на руках несут, а он висит безо всякого сознанья. Еще чайку выпил урядник и затем позволил себе по-дружески рекомендовать Мавре Тимофеевне до поры, до времени "сдержанность в делах". Потому -- говорят.
-- Знаете... не то чтобы того, а так... собаки стали брехать лишнее.
Тоже, крючок проклятый, лезет с советами.
А еще в воскресенье, в церкви, лавочник Прохоров даже не поздоровался с Маврой Тимофеевной, брякнул что-то и в сторону отошел. А кругом люди как-то странно шептались. Кто шептался, она не видела по слабости зрения, но только явственный и злой был шепот.
Старуха тогда притворилась, что ничего не заметила, и строгая, в черном праздничном повойнике, прошла неторопливо на свое место у клироса, шурша юбкой тяжелого коричневого шелка.
Она давно и глубоко презирает всех этих людей; ей хорошо известно, что каждый из них, -- помани она его только своим золотом, -- будет лебезить перед ней, будет льстить и пресмыкаться и собачьими глазами заглядывать ей в глаза.