Девушка, ни слова не говоря, отправилась в столовую, отперла буфет ножом и вернулась с графином.
Никитична жадно набросилась на вино.
-- Вот, друг. Смотри только, самой не проболтайся. А я уж постараюсь, чтобы не дохнуть на нее, а то сразу учует. Ох, и мозговитая старуха наша, я тебе доложу. Как сказали ей про Лебедева, что он... это самое, она сейчас... "Погодите, -- говорит, -- знаю я кое-что. Подумать надо". Ну, малое время прошло, зовет она меня и -- пр-рямо! В самую точку зрения. Начисто, говорит, дело сделаем.
Никитична попробовала согнуть ногу в колене и зажмурилась от боли.
-- Я, знаешь, к сестрам своим съезжу, выпросилась у самой... Как-нибудь, говорю, доползу... А там уже ноги полечу... Баба есть у них такая.
-- Какое же это дело она сделает начисто? -- почти со стоном вырвалось у Саши, томившейся тяжелым предчувствием.
-- А это самое... что я говорю -- тайна. Ну, одним словом, перебьем Лебедеву твоему дорогу.
Она вышла еще полстопки и причмокнула.
-- Хороша. Густа, как мед. А я говорю, хочу съездить к сестрам в Волоколамск, на родину. Как говорится, где пупок мой в землю зарыт. Самой-то нашей теперь все равно не до нас. И без меня сделается. Тоже и Аким Саввич помочь может... Ну, я и... этого.
Голос у Никитичны стал тусклым и тихим, язык совсем отяжелел, сонные глаза слипались.