И тело ослабело, мокрые руки хватались за дверную притолоку, потом за спинку постели... Долгая ночь наполнилась угрозами и трепетом и пронеслась, как миг, в безумии и в бреду. Но под утро душа уже спокойно наблюдала за телесной немощью и молилась тихо и просветленно и возрадовалась неземною радостью.
Последующие дни ничем особенным не отличались. Только жизнь стала как будто переиначиваться, умиротворяться, и порой все вокруг Мавры Тимофеевны погружалось в какой-то особенный покой.
Небо теперь все чаще размыкалось и принимало молитву. Образа в гостиной удивительно изменились, зажили новой жизнью. Они отливали золотом, тлели всем богатством пурпура, дымились густой синевой, ревниво баюкали свет в шитых жемчугом одеждах Богородицы и Младенца, в подвесках из самоцветных камней. Гретый воздух комнаты словно впитал в себя теплое дыхание святых, кровь Спасителя, жгучие слезы Девы. Огоньки лампад мерцали, как тихие светильники в руках ангелов у престола Всевышнего. Казалось, уголок царствия Божия чудом прикоснулся к грешной земле и открылся духовным взорам и заструил неземную радость, неизреченный покой.
Теперь Мавра Тимофеевна еженощно ходила в гостиную и оставалась там долго, по очереди наклоняясь к знакомым кротким ликам и читая вполголоса молитвы.
Постилась строго, даже в понедельник отказалась от скоромного.
Похудела она за эти дни до чрезвычайности, побледнела до восковой желтизны, но не жаловалась ни на какое недомогание и была очень тиха.
Земные обязанности она исполняла хотя и неуклонно, по старой привычке, но неохотно и вяло.
Лебедевское дело, -- уж на что важное дело было, -- откладывала со дня на день, отчего Аким Саввич приходил в глубокую, но бессильную тревогу.
Отцу Паисию старуха, даже без особой его просьбы, отсчитала шестьсот пятьдесят рублей на украшение иконостаса, -- ровно столько получила она от Лебедевой за векселя покойного Василия Игнатьевича. А отдавши деньги, предупредила, что они не идут в счет той крупной суммы, которую она намерена, еще при жизни, пожертвовать Никольской церкви.
Составила духовное завещание. Свидетелями расписались старик Вязигин да два приказчика из лавки. Капитал все же оставила Акиму Саввичу. Он теперь зачастил к Вязигиным, не пьянствовал, вникал в дела. Рассказал как-то, что ходил намедни в зверинец этот самый с Павлом Иванычем, Настенькой и Анютой -- смотреть кормление удава. Очевидно, мысль о браке с Вязигиной ему нравилась.