О Саше старуха думала часто и по-разному: то обращалась к ней мысленно с лаской, с уговорами, вела с ней в душе длинные, странные беседы, без начала и конца, урывками, все больше о Божественном; то неожиданно побеждало тело с земным страхом, с земными неумершими страстями. Душу заливала его желчь, и тогда, при одной мысли о Саше, старуха впадала в возбуждение. Начинала ходить с оглядкой, вздрагивала от каждого шороха, нервно моргала глазами, а сердце билось порывисто и с болью.
Как упорный подсказ со стороны, гвоздило желание покончить наскоро с делом старика Лебедева и тогда освободиться от Саши; отдать ей документы и -- иди на все четыре стороны. Но она до странности пугалась этого желания. Мысль о возможности для нее так просто, без всякого труда удалить от себя Сашу приводила ее в содрогание, -- точно была Мавра Тимофеевна человеком, который ходит по самому краю пропасти и знает, что, оступись он на мгновение, потеряй над собою власть, и лететь ему в черную бездну вниз головой. Что ее так сильно связывало с Сашей -- сама не могла понять.
Вскоре после того пришлось ей как-то встретиться с девушкой в гостиной. Саша молча и быстро прошла мимо, и старуха не заметила, какая она, спокойна или раздражена. Но какое-то теплое чувство, похожее на благодарность, преисполнило ее. Захотелось приласкать Сашу, как дочь свою, поцеловать ее руку, простить ей заранее все, как святые прощали.
На земле Мавра Тимофеевна чувствовала себя теперь почти совсем чужой; сама себе казалась только гостьей в мире, как в неуютном, холодном доме, -- пришелицей, которая уже прощается со всеми и спокойно готовится к уходу.
Наконец, пришлось привести в порядок и Лебедевское дело. Она сделала все, как было решено, сделала без ненависти и злобы, только потому, что нужно было, да и Аким каждый вечер упрашивал: не откладывайте, не медлите, а не то поздно будет, опозорит Лебедев наше семейство.
Написали сообща на имя его высокоблагородия господина исправника длинное письмо с сообщением, что в квартире секретаря земской управы, Игнатия Николаевича Лебедева, происходят тайные собрания бунтовщиков, читаются запрещенные книги и замышляется смута. Письмо подписали: "правдивые свидетели", как советовал Аким.
Сидели за работой этой долго -- с непривычки составлять деловые бумаги. Измучились с ним и озлобились друг на друга.
А тут еще Саша, у которой после отъезда Никитичны осталось на руках почти все хозяйство, стучалась к ним настойчиво, просила отворить дверь, -- дело у нее какое-то экстренное.
Ее все-таки не впустили.
Возбужденная, злая и все же удовлетворенная стояла Саша по ту сторону двери в темном коридорчике и потрагивала холодную дверную ручку. Все-таки не проглядела она ускользавшей тайны. Там, за этой дверью, тайна эта становится осязательной, проявляется. Готовят какое-то прошение, Аришу посылали в лавку за писчей бумагой. Написанное отправят или вынесут из дому только утром, а ночь велика, ночь длинна. Выкрасть его на минуту и прочесть хотя и трудно, но возможно, в особенности, если Аким возьмет его к себе в комнату. Но этого не будет. Старуха теперь никому не верит, всех в чем-то подозревает. Написанное, наверно, оставит у себя.