-- Убирайся сам! -- внезапно выпрямляется Димитренко и снова поднимает топор над гремящим листом железа.
-- Сходите, сходите, обвалится! -- кричат снизу испуганные голоса.
Сотни глаз напряженно ищут их в дыму, но их давно не видно. А треск учащаются, и дым все гуще и плотнее...
Николай почти скатывается вниз по приставной лестнице.
-- Провалился... Димитренко... сверху... -- едва в силах он выговорить. -- Там внутри... слева должен лежать...
IV
Вот уже несколько лет, как в Керзинском доме тишина и жуть. Белый и приземистый, как седой вечно молчаливый старик, стоит он в темном саду и немощно опирается на свои белые колонны.
Он изрядно одряхлел за эти годы. Полы давно не крашены; от потолка на террасе отвалился большой трехугольный кусок штукатурки.
Николай Андреевич, всегда задумчивый, всегда мрачный, несколько раз бросал на него рассеянный взгляд, обедая в одиночестве на террасе.
Собирался было сказать, чтобы починили, а потом как-то привык, пригляделся к изъяну и перестал его замечать. Ветер однажды оторвал одну из зеленых жалюзи, и тоже не поправляют. Так и болтается на одной петле.