Будь жива Анна Егоровна, она распорядилась бы, да уж нет ее. Мылась как-то раз в жарко натопленной бане, да так и осталась лежать на верхней полке.
Похоронена она в церкви за оградой, и на могиле у нее всегда цветы. Это, кажется, единственное, о чем заботится Николай Андреевич.
За хозяйством смотрит теперь какая-то беловолосая красноглазая Агафья Антоновна, бывшая Агаша, но она будто и строже, чем покойница, а толку меньше.
Может быть, это оттого, что Николай Андреевич не замечает ни дома, ни слуг, ни хозяйства, ни самой Агафьи Антоновны.
И потому, что он так странно молчит всегда и смотрит таким пустым невидящим взглядом, все в доме боятся его и не смеют громко говорить.
-- Вы бы хоть поехали куда вечерком, -- говаривала раньше Агафья Антоновна, -- а то все дома да дома... какое же веселье от этого?
Он поднимал на нее тяжелый, усталый взгляд и отвечал, помолчав:
-- А вот, как-нибудь соберусь к Шаминым.
И опять вечерами одиноко бродил по саду в своей неизменной белой куртке, то мелькая светлым пятном на ближних дорожках, то пропадая в зарослях на дальних аллеях, затянутых сумерками...
Люди говорили, что он иногда словно обыскивает сад и бормочет что-то сам с собой.