А по вечерам, в сумерки, весь дом погружается в темноту. Вот уже несколько лет, как из комнат вынесены все свечи и лампы, Николай Андреевич не любит их и не позволяет зажигать огонь.
И все-таки сегодня Агафья Антоновна весь дом вверх дном перевернула:
-- Аришка, да помогай же ему тащить! Господи, что вы за косолапые за такие! Чисто у вас не руки, а грабли привешены. Заходи, заходи... туда, в угол... А теперь заноси в дверь. Набок, набок клади.
И вот по узенькому коридорчику втащили в комнату для гостей высокую детскую кроватку, за которой нарочно посылали к соседям, Шаминым, за девять верст.
На окна и двери повесили, слежавшиеся в сундуке, пахнущие табаком, синие бархатные портьеры; расстелили маленькие вышитые скатерти на столиках. Долго совещались и все-таки внесли в комнату лампу с красным абажуром.
Агафья Антоновна осторожно входит в кабинет.
-- Пожалуйте взглянуть, Николай Андреич.
Он расхаживает по комнате, в чесучовом костюме, изрядно постаревший, чуть-чуть седой, но, против обыкновения, очень возбужденный.
-- Ладно, пойду, -- говорит он, странно посматривая на нее, -- а вы скажите Савелию, чтобы ровно к пяти подавал и пусть серых запряжет. И постойте, постойте: пришлите мне чего-нибудь... ну коньяку, что ли.
По дороге на станцию волнение Николая Андреевича все возрастает. Не глядя по сторонам, он задумчиво теребит свою бородку, часто снимает шляпу и вытирает лоб.