-- Ты, Людвиг, оставайся дома. Мы сейчас будем делать бесконечно много глупостей: разыщем "скифскую могилу", будем присаживаться на минутку на разные скамейки, пойдем в беседку, в липовую аллею, в купальню. А возьмешь тебя, ты сейчас устанешь, сядешь на чистое местечко и скажешь: "j'y suis, j'y reste".
-- И прекрасно, -- сказал Ритвиц, -- только достань мне газеты из портпледа.
Они вышли в сад.
Призрачно белые в сумерках, березы стояли неподвижно, с листвой чуть тронутой слабой рябью.
Рассохшиеся скрипучие скамейки, запущенные аллеи, сумрак и пустота...
Лиза сначала тараторила без умолку, заглядывала во все уголки сада, разыскивала памятные места, а потом притихла и молча идет, как-то по-детски прижавшись к Николаю Андреевичу.
-- Скажи, -- спрашивает она, -- заметил ли ты, как печальны наши русские деревья? Осины всегда так дрожат, что на них больно смотреть. Сосны тоже имеют гордый, но грустный вид. А березы... они похожи на покинутых невест... Скорбная какая-то у нас природа. Скорбная и незлобивая. В городе об этом забываешь. А приедешь в деревню, и все говорит тебе о том, что счастье -- сказка.
-- А разве оно не сказка? -- помолчав, отвечает Николай Андреевич. -- В том-то и дело, что не деревья печальны, а мы печальны.
Они молча огибают серые в темноте газоны, круглые клумбы, увенчанные облезлыми зеркальными шарами на потемневших подставках, пересекают старое корявое крокетное поле.
Николай Андреевич чувствует на своей руке мягкую, полную руку Лизы. Он помнит эту руку легкой и тонкой, и все же ее теплота волнует. Это уж не то прежнее скромное и чистое волнение. Нет, волнение это острее и гуще и есть в нем что-то злобное, что-то враждебное, как сладкая мечта о мести.