В последних словах Лизы такая глубокая, такая затаенно сильная тоска... А может быть, это только послышалось Николаю Андреевичу. Может быть, это его собственная, давно утихшая тоска снова охватила его, вмешалась ледяными струйками в горячую дрожь его тела.
Стемнело. Небо еще серовато, а в саду мрак.
Лиза чуть-чуть прислонилась к плечу Николая Андреевича.
-- Тут страшно, -- говорит она почти шепотом. -- Страшно и весело. У тебя еще есть крокет? Я ужасно люблю играть ночью, при фонарях. Я помню, шары и молотки хранились в амбаре... Ах, да ведь все тогда сгорело...
Николай Андреевич наклонился вперед и долго силится разглядеть во тьме лицо Лизы. Ему кажется, что общая их близость волнует и ее.
-- Знаешь, -- говорит он медленно, борясь сам с собой, -- этот амбар... я сам поджег.
-- Но почему же, Господи?
-- Потому, что любил тебя, -- таким же фальшиво спокойным тоном отвечает Николай Андреевич. -- Меня тогда Димитренко повалил в борьбе на пол. Я подумал, что стану смешным в твоих глазах. Я не знал, что делать, как показать себя... Пошел, облил керосином и поджег.
Лиза сидит, опустив голову. Николай Андреевич сказал, потом закрыл глаза и слушает яростный стук своего сердца.
И вдруг маленькая теплая рука отыскала во мраке его руку, пожала ее нежно и снова отодвинулась.