-- Гдѣ же ты пропадалъ до поздней ночи?
Я не выдержалъ и разсказалъ Сарѣ всѣ событія этого дня.
-- И что же, сдѣлались вы невидимками? спросила наивно Сара.
-- Еслибы я сдѣлался невидимкою, то могла ли бы мать меня видѣть и толкать?
Передала ли Сара матери мое оправданіе или нѣтъ, я не знаю, но мать на утро начала ко мнѣ очень мягко подъѣзжать и ласково заговаривать, предлагая какой-то роскошный завтракъ. Я не отвѣчалъ и не посмотрѣлъ даже на нее. Я простилъ бы ей, какъ всегда, толчки и пинки, полученные мною отъ ея руки, но никакъ не могъ простить ея того, что она подбила отца на меня.
-- Что молчишь? прикрикнула она да меня.-- Будешь завтракать, или нѣтъ? Смотри, пожалуйста, еще просить его нужно.
-- Сама ѣшь! отвѣтилъ я рѣзко и грубо.
-- А! Такъ ты еще дерзости...
Я не дослушалъ и ушелъ въ контору. Мой характеръ видимо началъ портиться отъ домашняго деспотизма, возмущавшаго меня.
-- Отчего же ты вчера не показывался на глаза, цѣлый день? Гдѣ пропадалъ? спросилъ меня Кондрашка. (Я съ нимъ дошелъ уже до фамиліярности).