-- Боже великій! Какую ересь онъ проповѣдуетъ! возмутился раввинъ.
-- А ермолки? Кому мѣшаютъ наши бѣдныя ермолки? спросилъ одинъ изъ толпы.
-- Ермолка -- тоже одна изъ безцѣльныхъ особенностей. Да и не Моисей ее выдумалъ. Ермолка занесена предками нашими изъ Азіи -- изъ жаркихъ странъ, гдѣ человѣку часто угрожаетъ солнечный ударъ; тамъ она необходима. Но мы живемъ въ умѣренномъ климатѣ; мы скорѣе радуемся солнцу, чѣмъ пугаемся его. Спросите медика, и онъ вамъ докажетъ, какъ вредна ермолка, подбитая толстой кожей, для головки золотушнаго ребенка.
-- Ой вей миръ! ермолка вредна! изумились нѣкоторые изъ присутствующихъ.-- И длинный кафтанъ и соболья шапка тоже вредны? Ха, ха, ха!
-- Знаете-ли вы, что такое вашъ національный костюмъ, ваши кафтаны и хвостатыя мѣховыи шапки? Это -- ваше униженіе, ваше клеймо.
-- Что, что?!
-- Да. Въ тѣ ужасныя времена, когда феодалы, смѣясь, прикалачивали ермолку гвоздемъ къ черепу живаго еврея, въ тѣ безчеловѣчныя времена, когда убіеніе жида польскимъ уголовнымъ уложеніемъ наказывалось штрафомъ въ пятьдесять гульденовъ, евреевъ, для унизительнаго отличія, польскій законъ заставлялъ пялить на себя этотъ безобразный, шутовской кафтанъ, эту смѣшную шапку. Была такая пора, когда еврей сверхъ того обязанъ былъ зашивать кусокъ доски въ спину своего верхняго платья и носить знакъ своего позора, какъ каторжникъ носитъ клеймо своего преступленія. И это клеймо вы считаете святыней, и съ этимъ воспоминаніемъ своего позора вы боитесь разстаться? Мнѣ стыдно за васъ, братья!
-- Стыднѣе не быть похожимъ на еврея, стыднѣе одѣваться голозадникомъ! сердито вскрикнулъ раввинъ, терявшій хладнокровіе.
-- Покрой платья и манера носить его характеризуетъ образъ занятій человѣка и его жизни, продолжалъ оппозиторъ.-- Такъ-называемый національный костюмъ еврейскій былъ какъ нельзя болѣе въ пору тому несчастному еврею, для котораго онъ былъ созданъ. Забитый, гонимый, преслѣдуемый, трусливый еврей, пугаясь собственной тѣни (а пугаться было тогда чего), спрятавшись въ свой длинный до пятокъ балахонъ, всунувъ голову въ глубокую шапку, заткнувъ руки за свой широчайшій поясъ, считалъ себя какъ бы укрытымъ, защищеннымъ отъ насилія, гнавшагося за нимъ по пятамъ. Но тѣ страшныя времена прошли, а еврею и до сихъ поръ какъ-то неловко укоротить длинныя полы своего кафтана: ему кажется, что кто нибудь такъ и вцѣпится зубами въ его обнаженныя икры.
Раздался звонкій смѣхъ. Смѣялись единомышленники либерала. Ихъ было очень немного. Смѣхъ этотъ вывелъ раввина окончательно изъ себя.