-- Кто виноватъ?
VII. Отецъ и сынъ
Пропускаю нѣсколько лѣтъ...
Подробности и мелкія событія этого перехода времени не представляютъ ничего новаго; та же борьба за существованіе, тотъ же приливъ и отливъ горя, страданія и несчастія, тѣ же грубые толчки рока, тѣ же царапины, ссадины и раны, наживаемыя безпомощнымъ человѣкомъ, пробирающимся, путаясь и блуждая, въ тернистомъ лѣсу, называемомъ жизнью.
Для послѣдовательности, я сдѣлаю, однакожъ, сжатый очеркъ времени между послѣдними событіями и тѣмъ моментомъ, когда я начинаю вновь мой разсказъ.
Въ томъ отчаянномъ положеніи неоплатности, грозившемъ мнѣ лишеніемъ свободы, въ которое поставила меня дикая месть безпощаднаго убійцы, я благословлялъ судьбу ужь и за то, что она вновь представила мнѣ случай закабалить себя опять откупу. Какія униженія, какой неестественный трудъ, какой произволъ, какія лишенія пережилъ я, слоняясь въ мелкихъ должностяхъ, пока создалъ себѣ нѣкоторую позицію, трудно даже вообразить. Меня поймутъ только тѣ, которые подобно мнѣ, тянули откупную лямку, которые подъ плетью семейной нужды, неумолимаго голода, исполняли страшную роль негровъ у плантаторовъ пьянства и разврата. Я безропотно переносилъ все, пока разсчитался съ своими, довольно снисходительными, кредиторами. Служба была трудная, шестнадцати часовая въ сутки. Заработной платы не хватало на самую скромную жизнь. Но я находилъ время и силы работать за многихъ сослуживцевъ, малограмотныхъ, но занимавшихъ однакожъ видныя, доходныя мѣста. За этотъ сверхштатный трудъ, я получалъ въ три раза больше моего собственнаго скуднаго жалованья; кромѣ того, я давалъ единовѣрцамъ уроки русской грамоты и музыки. Я изъ кожи лѣзъ, пока очистился отъ долговъ; не доѣдалъ, не досыпалъ, но кормилъ семью. А семья увеличивалась съ каждымъ годомъ, и семейная жизнь, въ нравственномъ смыслѣ, дѣлалась невыносимѣе съ каждымъ днемъ. Мое лицо было вѣчно пасмурно, угрюмо, на лбу вырѣзалась та глубокая черта между бровями, которую физіономистъ, съ перваго взгляда, назвалъ бы чертою борьбы. Два раза перенесъ я опасное воспаленіе легкихъ. Я былъ худъ какъ щепка, длиненъ какъ восклицательный знакъ, желтъ какъ лимонъ. Но я все вынесъ и уцѣлѣлъ. Въ юности уже я былъ, какъ мнѣ казалось, старцемъ. Сознавая вполнѣ свою неволю, свое житейское желѣзное ярмо, я душилъ свои юныя страсти. Онѣ, сначала, порывались наружу, бунтовались въ моемъ молодомъ сердцѣ, но мало-по-малу, склонились передъ обстоятельствами, какъ и я самъ. Только неугомонное воображеніе, развившееся на почвѣ вычурныхъ романовъ, изрѣдка, и то подъ сурдиною, напѣвало мнѣ иную, сладкую пѣсню. Невольно вслушивался я въ эту обаятельную, страстную мелодію; поддавался ей на мгновеніе, но быстро отрезвлялся и отрицательно качалъ головою. Я ломалъ себя безбожно. Какъ только я очистился отъ долговъ, я приподнялъ голову. Свыкшись съ нуждою, съ лишеніями, я пересталъ ихъ бояться. Раздражительный мой характеръ и нервность не переваривали только унизительнаго обращенія. Я съ горечью сознавалъ, что люди, поставленные въ той сферѣ, гдѣ я прозябалъ, выше меня, стоятъ, въ нравственномъ значеніи, неизмѣримо ниже меня...
Я часто мѣнялъ своихъ хозяевъ, свое откупное начальство. Я ни разу, не былъ ни уволенъ, ни выгнанъ со службы; я самъ покидалъ скверное, гоняясь за мнимо-лучшимъ.
Но какъ выдвинуться безъ протекціи, безъ покровительства на безплодномъ, невзрачномъ поприщѣ письменной и счетной части, въ которой я погрязъ?
Случайно, прочелъ я въ какой-то газетѣ объявленіе:
"Въ... книжный магазинъ, поступило на продажу руководство къ изученію италіанской двойной бухгалтеріи. Иногородные благоволятъ адресоваться... и проч."