Чрезъ четверть часа, прибѣжалъ онъ снова.
-- Баринъ приказали вамъ сію минуту явиться всѣмъ.
-- Пошелъ вонъ! накинулась на лакея цѣлая гурьба обиженныхъ, начинавшихъ входить въ свою роль, не на шутку.
Лакей опять ретировался. Но вскорѣ явился другой лакей, болѣе вѣжливый.
-- Господа! уполномоченный приказалъ васъ просить на вечеръ къ себѣ.
-- Передай барину твоему нашу великую благодарность за лестное вниманіе, но скажи, что мы устали отъ работы и ложимся уже спать послѣ собственнаго ужина.
Какъ бушевалъ и ругался Дорненцвергъ въ этотъ незабвенный для него вечеръ!
Моя служба протекала мирно и плавно. Мною были довольны. Но былъ ли доволенъ я, объ этомъ мало безпокоились. Дѣти мои подростали, надо было серьёзно подумать о ихъ воспитаніи; старикамъ-родителямъ надо было пособлять, скромное жалованье приходилось разрывать на клочки. Я жилъ почти отшельникомъ, нигдѣ не бывалъ. Моя жена не подвигалась ни сколько въ своемъ развитіи, я на каждомъ шагу краснѣлъ за ея фразы, за ея манеры, за ея дикій образъ мыслей; дѣти тоже продолжали быть готентотиками, хотя старшія были уже порядочные подростки.
Какъ глубоко чувствовалъ я свое несчастіе, въ семейномъ отношеніи. Мой домъ былъ не больше какъ квартирой для меня. Были у меня всегда люди болѣе или менѣе развитые; жена, бывая въ этомъ обществѣ, присутствуя при нашихъ бесѣдахъ, не усвоивала себѣ ни одной мысли, ни одного порядочнаго выраженія. Полная презрѣнія къ женщинамъ, стоявшимъ выше ея въ умственномъ отношеніи, она избѣгала всѣхъ знакомствъ, которыя могли бы на нее повліять къ лучшему. Нравственные наросты, вынесенные ею изъ дѣтства, съ каждымъ днемъ росли. Домъ мой сдѣлался сборищемъ сплетницъ, гнѣздомъ еврейской клеветы и злословія. Я невыразимо страдалъ и терпѣлъ. Ни увѣщанія, ни ссоры, ни сцены не дѣйствовали. Разойтись съ нею, или развестись не позволяли ни матеріальныя средства, ни зависимое мое положеніе, ни мой характеръ, на столько еще не окрѣпшій. Я махнулъ на все рукою. Иногда, отъ ожесточенія я дѣлался нѣмъ, какъ рыба, на цѣлые мѣсяцы; въ своемъ домѣ, въ своей семьѣ, я не произносилъ ни слова, садился къ столу съ книгой въ рукѣ, и съ книгою засыпалъ. Жена съ своей стороны перестала обращать на меня вниманіе и продолжала жить и поступать по своему.
На минуту блеснула мнѣ надежда на перемѣну обстоятельствъ къ лучшему. Правитель канцеляріи и русскій корреспондентъ откупщика умеръ, въ самомъ разгарѣ запутанныхъ, небезопасныхъ процессовъ и слѣдственныхъ дѣлъ. Подъ рукою, не кѣмъ было замѣстить вакантное мѣсто. Меня считали за наиболѣе грамотнаго.