Твой колокольчикъ огласилъ.
Молю святое Провидѣнье,
Да голосъ мой душѣ твоей
Даруетъ то же утѣшенье,
Да озаритъ онъ заточенье
Лучемъ лицейскихъ ясныхъ дней.
Псковъ, 15 декабря 1826 года.
Отрадно отозвался во мнѣ голосъ Пушкина. Преисполненрый глубокой, живительной благодарности, я не могъ обнять его, какъ онъ меня обнималъ, когда я первый посѣтилъ его въ изгнаньи. Увы, я не могъ даже пожать руку той женщины, которая такъ радостно спѣшила утѣшить меня воспоминаніемъ друга; но она поняла мое чувство безъ всякаго внѣшняго проявленія, нужнаго, можетъ быть, другимъ людямъ и при другихъ обстоятельствахъ. А Пушкину, вѣрно, тогда не разъ икнулось. Наскоро, черезъ частоколъ, Александра Григорьевна проговорила мнѣ, что получила этотъ листокъ отъ одного своего знакомаго предъ самымъ отъѣздомъ изъ Петербурга, хранила его до свиданія со мной и рада, что могла, наконецъ, исполнить порученное поэтомъ. По пріѣздѣ моемъ въ Тобольскъ въ 1839 г. я послалъ эти стихи къ Плетневу. Такимъ образомъ они были напечатаны (въ "Современникѣ" за 1841 г.), а въ 1842 г. мой братъ Михаилъ отыскалъ въ Псковѣ самый подлинникъ Пушкина, который теперь хранится у меня въ числѣ завѣтныхъ моихъ сокровищъ".
Но возвратимся къ Пущину еще свободному, Пущину -- судьѣ, Пущину -- общественному дѣятелю, Пущину -- члену тайнаго общества.
Гуманный образъ мыслей, горячее, отзывчивое на страданія ближняго сердце и благородный, рѣшительный характеръ завоевали Пущину "почтеніе гражданъ". Даже Гречъ, тотъ самый Гречъ, который далъ въ своихъ "Запискахъ" столько несправедливыхъ характеристикъ многихъ декабристовъ, отозвался о Пущинѣ такими строками: