Такія сравнительно льготныя условія жизни продолжались, однако, не долго, и 6 октября того же года Оболенскій былъ уже въ Иркутскѣ, откуда немедленно его, вмѣстѣ съ другими, отправили въ Нерчинскъ.
"Прибывъ туда (въ Нерчинскъ),-- продолжаетъ свое письмо Оболенскій -- послали насъ въ острогъ или, лучше сказать, въ тюрьму, въ которой подѣланы были для каждаго клѣтки въ два аршина длины и въ полтора ширины. Насъ выпускали изъ клѣтокъ, какъ звѣрей, на работу, на обѣдъ и ужинъ и опять запирали. Работа была подъ землей на 70 и болѣе сажень. Урочныя наши работы были наравнѣ со всѣми каторжными въ заводѣ, отъ которыхъ мы отличались единственно тѣмъ, что насъ держали послѣ работы въ клѣткахъ, а они всѣ пользуются свободою, исключая тѣхъ, кой впадаютъ послѣ ссылки на заводы въ преступленія, за которыя ихъ наказываютъ и сажаютъ на извѣстное время въ тюрьму. Не стану тебѣ описывать, любезный другъ, подземное царство, которое ты можешь узнать отъ всякаго, бывшаго въ горныхъ заводахъ... Но ты можешь себѣ представить, каково намъ было въ тюрьмѣ, если работа въ горѣ была для насъ временемъ пріятнѣйшимъ, нежели заключеніе домашнее. Дни праздничные были для насъ точно днями наказанія: въ душной клѣткѣ, гдѣ едва можно повернуться, милліонъ клоповъ и разной гадины осыпали тебя съ головы до ногъ и не давали покоя. Присоедини къ тому грубое обращеніе начальства, которое, привыкши обращаться съ каторжными, поставляло себѣ обязательностью насъ осыпать ругательствами, называя насъ всѣми ругательными именами. Къ тому же долженъ тебѣ сказать, что къ намъ приставленъ былъ отъ Иркутскаго губернатора квартальный, который долженъ былъ смотрѣть за нами, а отъ горнаго начальства офицеръ горный {Это и былъ тотъ самый Рикъ, о которомъ говоритъ въ своихъ "Воспоминаніяхъ" Оболенскій. (См. ниже).}, которому также поручено было смотрѣть за нами. Горное начальство боялось донесеній квартальнаго, и потому строгость умножало; квартальный же боялся горныхъ, и такимъ образомъ насъ окружали двѣ непріязненныя силы, которыя старались только увеличить наши тягости. Съ февраля мѣсяца на насъ надѣли желѣза, а съ весной насъ велѣно употреблять только на работы надъ землею, что, по ихъ мнѣнію, значило облегченіе въ работѣ, а по нашему увеличеніе тягости работы, которая подъ землею легче. Впрочемъ, ко всему можно привыкнуть, исключая того, что оскорбляетъ человѣческое достоинство. Въ семъ послѣднемъ мы, дѣйствительно, получили облегченіе, потому что начальникъ заводовъ (Бурнашовъ) {Въ своихъ "Воспоминаніяхъ" Оболенскій говоритъ о Бурнашовѣ, какъ о человѣкѣ страшно грубомъ, который во время столкновенія заключенныхъ съ Рикомъ грозилъ наказать ихъ плетьми.} рѣже началъ насъ посѣщать и потому мы уже не слышали слова слишкомъ оскорбительныя. Къ тому же присутствіе нашихъ истинныхъ ангеловъ-хранителей, княгинь Трубецкой и Волконской, доставляло намъ и отраду, и утѣшеніе... {Одно время даже тѣ помѣщенія для заключенныхъ въ Благодатскомъ рудникѣ, которыя описываетъ здѣсь Оболенскій, показались начальству, повидиному, слишкомъ роскошными, и оно заключило въ каждую изъ такихъ клѣтокъ по нѣсколько человѣкъ. По крайней мѣрѣ, вотъ -- какое описаніе Благодатскаго рудника находимъ мы въ "Запискахъ княгини М. H. Волконской":
"Тюрьма состояла изъ двухъ комнатъ, раздѣленныхъ большими холодными сѣнями. Одна изъ нихъ была занята бѣглыми каторжниками; другая была предназначена нашимъ государственнымъ преступникамъ... Вдоль стѣнъ комнаты находились сдѣланные изъ досокъ нѣкотораго рода конуры или клѣтки, назначенныя для заключенныхъ. Надо было подняться на двѣ ступени, чтобы войти въ нихъ. Отдѣленіе Сергѣя (Волконскаго) имѣло только три аршина въ длину и два въ ширину Оно было такъ низко, что въ немъ нельзя было стоять. Онъ занималъ его вмѣстѣ съ Трубецкимъ и Оболенскимъ. Послѣдній, для кровати котораго не было мѣста, велѣлъ прикрѣпить для себя доски надъ кроватью Трубецкаго. Такимъ образомъ эти отдѣленія являлись маленькими тюрьмами въ стѣнахъ самой тюрьмы". Стр. 46).} Оставленный отцомъ, не получая отъ него ни строки впродолженіе двухъ лѣтъ, я думалъ, что обреченъ на всегдашнее забвеніе отъ него и отъ всѣхъ васъ. Время хотя не примирило меня съ сей мыслью, но, по крайней мѣрѣ, заставило философствовать поневолѣ и убѣждаться, что нѣтъ ничего постояннаго въ мірѣ; такъ прожили мы, любезный другъ, въ Нерчинскихъ рудникахъ или заводахъ, въ Благодатскомъ рудникѣ, до октября мѣсяца; тутъ повезли насъ въ Читу, гдѣ уже были собраны всѣ нынѣшніе жители Читинской тюрьмы. Насъ было восемь въ Нерчинскѣ: Трубецкой, Волконскій, Артамонъ Муравьевъ, Давыдовъ, Якубовичъ, два брата Борисовыхъ и я. Радостно обнялись мы съ товарищами". Въ Читѣ условія жизни были гораздо лучше, чѣмъ въ Нерчинскѣ. Оболенскій описываетъ ихъ такъ: "цѣлый день у насъ, какъ въ солдатскихъ казармахъ, (т. е. въ тѣхъ, въ которыхъ когда-то жили многіе декабристы при своихъ полкахъ), которыя ты довольно часто посѣщалъ: шумъ, споры о предметахъ философскихъ, ученыхъ и тому подобное, которое большею частью служитъ къ тому, чтобы убить часа три или четыре долгихъ нашихъ дней. Встаю я рано, читаю, занимаюсь кой-чѣмъ умственнымъ, пока всѣ спятъ и тишина не нарушена; потомъ опять читаю, но для препровожденія времени больше, нежели для занятія. Нѣсколько часовъ въ день посвящаю механическимъ трудамъ: столярничаю, шью или подобное что нибудь дѣлаю. На казенную работу ходимъ мы черезъ день. Наша обязанность смолоть муки десять фунтовъ на ручныхъ мельницахъ. Для меня работа не тяжела, потому что, слава Богу, силы физическія доселѣ меня не оставляютъ; но для тѣхъ, у которыхъ грудь слаба, работа эта тяжеленька. Лѣтомъ начинаются у насъ работы каждый день и утромъ и вечеромъ: мы дѣлаемъ дороги, починяемъ старыя, ровняемъ улицы такъ, чтобы вездѣ проѣхать, какъ шаромъ прокатить. Сверхъ того, у насъ собственный нашъ огородъ: на сто человѣкъ заготовить запасъ на зиму -- немаловажный трудъ: 105 грядъ каждый день полить занимаетъ, по крайней мѣрѣ, часовъ пять или шесть въ день. Осенью мы собираемъ овощи съ грядъ, квасимъ капусту, свеклу, укладываемъ картофель, рѣпу, морковь и другія овощи для зимняго продовольствія и такимъ образомъ невидимо настаетъ октябрь, и зимнія долгія ночи опять заставляютъ обращаться къ трудамъ умственнымъ". {"Историческій Вѣстникъ", 1890 г., I, 116, 118, 120--123, 126. Это интересное письмо Оболенскаго, вмѣстѣ съ другими его письмами (не имѣющими особеннаго значенія), помѣщено въ вышеназванномъ журналѣ г. Головнискимъ, который снабдилъ ихъ многими примѣчаніями. Однако, было бы много лучше, если бы письма эти были напечатаны безъ примѣчаній г. Головинскаго, который испещрилъ ихъ ошибками. Такъ, на стр. 123 въ числѣ читинскихъ узниковъ онъ называетъ Бестужева -- Марлинскаго и Ал. Ник. Муравьева. которые никогда въ Читѣ не бывали; на стр. 121 утверждаетъ, что Ледантю вышла замужъ въ Сибири за Анненкова. тогда какъ на самомъ дѣлѣ на ней женился Ивашовъ, а за Анненкова вышла Гебль: на стр. 145,-- что Оболенскій при жизни ничего не печаталъ, тогда какъ его "Записки", о самомъ существованіи которыхъ г. Головинскій, очевидно, не зналъ, напечатаны въ 1861, а Оболенскій умеръ въ 1865 году,-- и т. д.} Жизнь узниковъ въ Читѣ и затѣмъ Петровскѣ, куда они были переведены лѣтомъ 1830 года, извѣстна изъ воспоминаній многихъ декабристовъ и потому на этомъ предметѣ мы больше останавливаться не будемъ: то же однообразіе, та же монотонность въ трудѣ и отдыхѣ, та же тоска. Благодаря сокращеніямъ сроковъ, являвшихся результатомъ различныхъ торжественныхъ событій русской жизни, Евгенію Оболенскому пришлось пробыть въ каторгѣ не всю жизнь, а лишь до 1839 года, когда онъ былъ, наконецъ, перечисленъ въ ссыльно-поселенцы и водворенъ на поселеніе сначала въ Туринскѣ, а затѣмъ Ялуторовскѣ, Тобольской губерніи. Тамъ онъ провелъ въ изгнаніи еще 17 лѣтъ жизни, прилагая усилія къ тому, чтобы не дать себя окончательно заѣсть тоскѣ и стараясь по возможности быть полезнымъ окружавшимъ его людямъ. Извѣстна та добрая память, которую оставили по себѣ декабристы во всей Сибири. Наконецъ, въ 1856 году появился извѣстный манифестъ, которымъ находившимся еще въ живыхъ декабристамъ, разрѣшалось "возвратиться съ семействами изъ Сибири и жить, гдѣ пожелаютъ въ предѣлахъ Имперіи, за исключеніемъ только С.-Петербурга и Москвы" {Полное Собр. Зак., т. XXXI, ст. 30883.}. На основаніи этого манифеста, Оболенскій возвратился въ Россію, гдѣ и прожилъ, интересуясь всѣми вопросами наступившей эпохи преобразованій, еще почти десять лѣтъ. Въ это время у него началась, между прочимъ, переписка съ тѣмъ самымъ Яковомъ Ростовцевымъ, который нѣкогда былъ его сослуживцемъ, а теперь изъ подпоручика сталъ, разумѣется, генералъ-адьютантомъ, главнымъ начальникомъ военно-учебныхъ заведеній, графомъ... Извѣстна та роль, которую игралъ Ростовцевъ въ Николаевскую эпоху, извѣстенъ и его "либерализмъ" въ эпоху либеральную... Но мягкій, добрый и думавшій уже о могилѣ Оболенскій не помнилъ зла...
Послѣдніе годы своей жизни онъ провелъ въ Калугѣ, гдѣ и скончался 26 февраля 1865 года на 64-мъ году жизни. Незадолго передъ тѣмъ онъ похоронилъ одного изъ своихъ лучшихъ друзей и соузниковъ, М. М. Нарышкина, и написалъ самъ теплый некрологъ усопшаго, помѣщенный въ No 3, за 1865 годъ аксаковской газеты -- "День". Едва прошло двѣ недѣли, какъ въ той же газетѣ появился и некрологъ Евгенія Петровича Оболенскаго, написанный также его соузникомъ, барономъ А. П. Розеномъ.
"Евгеній Петровичъ Оболенскій,-- говорилось въ этомъ некрологѣ -- началъ свое поприще въ военной службѣ, былъ старшимъ адьютантомъ при начальникѣ всей пѣхоты гвардейскаго корпуса. Въ концѣ 1825 года кончилось его поприще и началось другое, новое, переполненное страданіями и лишеніями всякаго рода и продолжавшееся до 1856 года 21 августа, до манифеста Александра II". Далѣе слѣдуетъ прямо описаніе его кончины {"День", 1865 г., No 18.}.
Вотъ какимъ осторожнымъ и глухимъ языкомъ только и возможно было говорить о крупномъ дѣятелѣ общественнаго движенія времени царствованія Александра I даже въ знаменитую "эпоху великихъ реформъ"...
Къ прилагаемымъ здѣсь "Воспоминаніямъ" Е. П. Оболенскаго, мы сочли нужнымъ сдѣлать нѣкоторыя примѣчанія.
Общественные движенія въ Россіи въ первую половину XIX в., т. 1, СПБ, 1905.