Верховный судъ прызналъ за Оболенскимъ сл ѣдующія вины:
"Поручикъ князь Оболенскій. Участвовалъ въ умыслѣ на цареубійство одобреніемъ выбора лица, къ тому предназначеннаго; по разрушеніи Союза Благоденствія установилъ вмѣстѣ съ другими тайное Сѣверное Общество; управлялъ онымъ и принялъ на себя пріуготовлять главныя средства къ мятежу; лично дѣйствовалъ въ оныхъ съ оружіемъ, съ пролитіемъ крови, ранивъ штыкомъ графа Милорадовича, возбуждалъ другихъ и принялъ на себя въ мятежѣ начальство" {Всеподданнѣйшій докладъ Верховнаго Уголовнаго Суда, Полн. Собр. Зак. Россійск. Имп. (1825--1827 гг.), т. I, стр. 465.}.
За эти преступленія судъ приговорилъ Оболенскаго къ отсѣченію головы. При конфирмаціи смертная казнь была замѣнена ссылкою въ каторжныя работы безъ срока {Ibid.}.
Приговоръ осужденнымъ, сопровождаемый лишеніемъ ихъ дворянскаго достоинства и всѣхъ другихъ правъ состоянія (при этомъ былъ зажженъ цѣлый костеръ, въ который бросались мундиры, ордена и другіе знаки отличія осужденныхъ), былъ объявленъ имъ 14 іюля 1826 года. Въ этотъ же день были повѣшены признанные судомъ главными виновниками заговора: П. И. Пестель, К. Ф. Рылѣевъ, С. И. Муравьевъ-Апостолъ, М. И. Бестужевъ-Рюминъ и П. А. Каховскій.
Черезъ три дня послѣ того (17 іюля) начальникъ главнаго штаба сообщилъ военному министру высочайшее повелѣніе о немедленномъ отправленіи восьми осужденныхъ по назначенію. Въ числѣ этихъ восьми былъ и Оболенскій.
Издатель "Записокъ княгини М. H. Волконской", князь М. С. Волконскій, приложилъ къ нимъ, извлеченное изъ архивовъ III отдѣленія собственной Его Императорскаго Величества канцеляріи, слѣдующее подлинное по дѣлу объ отправкѣ Волконскаго, Оболенскаго и др. лицъ высочайшее повелѣніе, изложенное въ сообщеніи начальника главнаго штаба военному министру:
"Изъ числа приговоренныхъ въ каторжныя работы -- восемь человѣкъ, а именно: Сергѣя Трубецкаго, Евгенія Оболенскаго, Артамона Муравьева, Василія Давыдова, Якубовича, Сергѣя Волконскаго, Борисова 1-го и Борисова 2-го, немедленно отправить закованными въ двухъ партіяхъ, имѣя при каждомъ преступникѣ одного жандарма и при каждыхъ 4~хъ одного фельдъегеря, въ Иркутскъ къ гражданскому губернатору Цейдлеру, коему сообщить Высочайшую волю, дабы сіи преступники были употребляемы, какъ слѣдуетъ, въ работу и поступлено было съ ними во всѣхъ отношеніяхъ поустановленному на каторжныхъ положенію; чтобы онъ назначилъ для неослабнаго и строгаго за ними смотрѣнія надежнаго чиновника, за выборъ коего онъ отвѣтствуетъ и чтобы онъ о состояніи ихъ ежемѣсячно доносилъ въ собственныя руки Его Величества черезъ Главный Штабъ". {"Записки княгини М. H. Волконской", Приложеніе VIII, 136.}
Кромѣ того, было приказано везти осужденныхъ не черезъ Москву, а по Ярославскому тракту.
На основаніи этого повелѣнія, Оболенскій уже 21 іюля 1826 г. находился на пути въ Сибирь. Многія подробности изъ жизни его тамъ читатель найдетъ въ прилагаемыхъ здѣсь же "Воспоминаніяхъ" самого Евгенія Петровича, но нѣкоторыя свѣдѣнія мы заимствуемъ еще изъ помѣщенныхъ въ "Историческомъ Вѣстникѣ", писемъ Оболенскаго къ мужу его сестры, А. B. Протасьеву. Въ письмѣ, написанномъ 12 марта 1830 года (первомъ письмѣ изъ Сибири, отправленномъ притомъ нелегально), находятся, между прочимъ, такія строки:
"Милый другъ и братъ! Вотъ уже пятый годъ, что пера не бралъ въ руки и не изливалъ никому своихъ чувствованій: давно желалъ я сказать тебѣ то, что у меня на душѣ, давно хотѣлъ тебѣ передать то, что со мною было въ продолженіе сего долгаго времени, но долженъ былъ покориться обстоятельствамъ... 21 іюля 1826 года выѣхалъ я изъ крѣпости. Не стану я тебѣ говорить, что я чувствовалъ, разставаясь навсегда со всѣмъ тѣмъ, что оживляло мою жизнь... Послѣ трехнедѣльнаго пути достигли мы, наконецъ, Иркутска, откуда послали насъ по заводамъ для назначенной намъ каторжной работы. Я и Якубовичъ попали на соловаренный заводъ (Усолье) въ 60 верстахъ отъ Иркутска. Пріѣхавъ къ мѣсту нашего назначенія, дали намъ недѣлю отдыха, послѣ котораго дали топоры въ руки и послали въ лѣсъ рубить дрова. Бодро пошли мы съ Якубовичемъ съ топоромъ за поясомъ и начали валить лѣсъ, и крупный, и мелкій. Работа казалась сначала тяжелою, но впослѣдствіи привычка нѣсколько уменьшала ея тягость. Въ теченіе шестинедѣльнаго нашего пребыванія на семъ заводѣ мы были свободны, жили на своей квартирѣ, ходили на работу въ которое время вздумается, и, признаюсь, самая каторга была довольно сносная, исключая отношеній къ мѣстному начальству, которыя вездѣ и всегда довольно непріятны".