В письме к Москотельникову Каменев, автор первой романтической баллады "Громвал" и казанский негоциант, как его рекомендовал Карамзину Лопухин, писал: "Карамзин советовал мне читать новейшие романы, утверждая, что ничем нельзя столь себя усовершенствовать в истине, как прилежным читанием оных" ("Вчера и Сегодня" 1845 г., кн. I).
Трудно сказать, в такой ли точно форме советовал Карамзин Каменеву чтение романов. Херасков едва решился писать прозой своего "Кадма и Гармонию".
В статье о книжной торговле и любви к чтению в России в "Вестнике Европы" (1802, No 9) Карамзин писал, что "в самых дурных романах есть уже некоторая логика и риторика", и тем самым допускал их чтение.
Насколько интерес к романам повысился к концу столетия и в начале XIX в., свидетельствует "Письмо из уезда" к издателю "Вестника Европы" (1808, No 1) (Жуковского): "Раскройте "Московские Ведомости"! О чем гремят книгопродавцы в витийственных своих прокламациях? О романах ужасных, забавных, чувствительных, сатирических, моральных и прочее и прочее. Что покупают охотнее посетители Никольской улицы в Москве? Романы".
Болотов чтением романов увлекался еще в 1760-х годах в немецком университетском городке Кенигсберге. В семилетнюю войну он в походах не расставался с "Телемаком" Фенелона.
Европа привила Болотову буржуазные вкусы, но к сочинению "Мыслей о романах" его несомненно привел интерес конца XVIII столетия к прозе.
Мы уже отмечали выше: с развитием капиталистических отношений к русскому классицизму присоединяется сентиментализм, частично органически с ним сливаясь, частично преодолевая его традиции. Одновременно смещаются жанры; трагедия теряет свое превосходство, и "подлая проза", опираясь на возрастающий круг читателей, вступает в борьбу за первенство с поэзией.
На критических оценках Болотова с очевидностью вскрывается этот процесс. С одной стороны, для Болотова еще существуют стойкие представления о жанре романа. Почти в каждой рецензии он упоминает о величине книги, которая для Болотова -- одно из мерил ее ценности, мерило, от которого ему еще трудно отказаться.
С другой стороны, в статье о "Российской Памеле" Павла Львова Болотов высказывает следующее симптоматичное попечение: "хорошо если б написал нам кто такой русский роман, в котором соблюдена была б наистрожайшим образом натуральность и правдоподобие, и в котором бы все соображалось с российскими нравами, обстоятельствами и обыкновениями"...
Там же Болотов высказывает следующую для своего времени необычайно "революционную" мысль о том, что следовало бы перейти от таких фамилий как Плуталов и Честон к простым, так как это более "натурально".