23.

А теперь по всему ходу этого дела видно, что мне определило правосудное небо засвидетельствовать и запечатать истину этой заповеди моею кровью и слезами, то есть не буквально пролить кровь, а иссушить ее, которой и теперь уже не малая часть оной во мне иссохла, а слезы, если не из глаз (я по природе на это крепкий), то из сердца моего льются.

24.

Спрашиваю я сам у себя, с чего ради я столько тружусь над развитием этой заповеди среди забот и попечений крестьянских? Получу ли от мира сего благодарность за эти труды, как многие за какую нибудь безделицу в сравнении с настоящим моим добром для всего мира получают тысячи наград, -- об этом и говорить нечего! Тут только одна великая награда для меня та, чтобы избегнуть мне кары за это: вот великая награда для меня, потому что я здесь задеваю за живое, -- кого же? Об этом стоит подумать. Да чего же ради я маюсь? Я чувствую, а глазами не вижу, что какая-то невидимая или тайная рука невольно влечет меня к тому. Я это работаю не по своей воле, а по неволе.

25.

У меня прежде было легонькое упование и хотя не совсем крепкая надежда в загробном веке получить от Бога за это спасибо, потому что я, хотя и тоже не с охотою, а трудился. А теперь как узнали великоученые люди эту цель мою и уверяют меня так: ты трудился не по чистой любви к ближнему, а по любви к самому себе, потому эта твоя любовь к ближнему, которая смешана с самолюбием, это есть вражда на Бога и ненависть к ближнему. И я признаю это их доказательство за чистую истину, как будто Бог с ними говорил истинно.

26.

Но я из таких своих запутанностей, как выше сказано, и иного исхода не нахожу, как только следующее: если разделить все мои труды на 10 частей, то пусть девять частей из них погибнет для меня за сказанное самолюбие, а десятая останется в пользу мою, -- и того будет для меня довольно. Да пусть и десятая исчезнет, я и тем не буду обижен, потому что я твердо уверен в том, что не буду я в загробном веке иметь нужды в суде Божьем, -- а судья и решитель будет мне моя совесть, которая не будет меня съедать за то, что постарался сделать добро для себя и для ближнего своего. А в чем окажется мое недоумение -- это разобрать будет дело Божие, а не совести.

27.

Мне кажется, что читатели пожелают узнать, какие горести иссушили во мне кровь мою, вот они: 1-ое: то, что писал я без привычки к тому, что видно по почерку моему. Одну и ту же статью много раз переписывал. Можно не всякому представить, сколько тут трудов было. 2-ое: занимался я этим среди тяжких работ, -- день работаю, а ночь пишу, когда глаза мои и с помощью очков плохо видят. 3-е: был бы я богат, тогда много было бы у меня помощников, наставников, советников и правителей по этому делу. Но, как я хотя и не беден, но очень скромные пожитки имею, потому сколько я не обращался за советами по этому делу к людям, но они и говорить со мною не хотят, -- тогда я и ухожу от них со стыдом. 4-ое: велико ли у меня семейство, то есть много ли у меня в доме работников? Один сын с женою и у них трое маленьких детей, да я с женою; но мы очень слабы к работе теперь. Нанять людей не на что, да по моему убеждению и не нужно чужих трудов хлеб есть. 5-ое: вот уже четыре года как начал я подавать прошения правительству, в которых пролил сердце свое, как воду, пред лицом его и просил, чтобы обнародовали мою эту проповедь. Но что же? Как в мертвые руки подаю, как в слепые очи показываю и как в глухие уши говорю -- ответа нет. 6-ое: всего более сушит во мне кровь то, что до 60 миллионов в нашей России страдают людей в нищете и в убожестве собственно оттого, что этот закон скрыли от них. С какою же целью скрыли его? С тою, чтобы самим пожить в негах да в роскошах и во всех сластями разжигаемых пристрастиях света сего, о которых стыдно и грех мне на этом месте и пред этими честными людьми буквально разъясниться, разве только одними точками да знаками восклицания.