-- Ну, такъ слушайте. Я умру 17-го декабря 1915 года. Мнѣ это предсказано. Вѣрнѣе, я самъ видѣлъ это. И послѣ того, что я знаю, мнѣ не смѣшно ничто,-- онъ улыбнулся,-- и... Яша-юродивый... Вездѣ есть зерно, хотя бы одно зерно истины, какъ бы она ни была затуманена... Давеча вы спрашивали о деревьяхъ. Видите сами: домъ и имѣнье у меня въ образцовомъ порядкѣ. Все подновляется и ремонтируется. Но деревья, которыя умерли при мнѣ... ихъ не воскресишь, и они никому не нужны! Это такъ, къ слову, чтобы вы поняли меня. А теперь -- вотъ моя исторія.
Въ Петербургѣ нѣтъ, кажется, антиквара, котораго я бы не зналъ. Но съ однимъ изъ нихъ, старикомъ евреемъ на Симеоновской улицѣ, я сошелся больше. Можетъ быть, отчасти потому, что оказалъ ему услугу. Тогда мой близкій родственникъ былъ министромъ и, скажу откровенно, мнѣ ничего не стоило помочь Соломону. Вся его бѣда заключалась въ томъ, что онъ -- еврей. При первомъ же знакомствѣ меня поразила въ антикварѣ одна особенность, очень привлекательная въ моихъ глазахъ, хотя дикая для торговца. Онъ такъ любилъ нѣкоторыя свои вещи, что не желалъ съ ними разставаться, какую бы цѣну ему ни давали. Радовался иной своей находкѣ и сидѣлъ надъ ней, точно богатый коллекціонеръ-любитель, а не торговецъ. Зато, если вещь ему не нравилась,-- онъ очень охотно выпускалъ ее изъ рукъ, иногда даже совсѣмъ ничего не наживая. Однажды при мнѣ онъ продалъ за триста рублей великолѣпныя латы средневѣковаго рыцаря, потому что кліентъ очень торговался и упрашивалъ. Я удивленно замѣтилъ потомъ:
-- Послушайте, это нелѣпо, онъ самъ продастъ ихъ въ десять разъ дороже!..
Соломонъ отвѣтилъ презрительно:
-- Да, вѣдь, это же хламъ. Они мнѣ ничего не говорятъ. Въ этихъ латахъ нѣтъ жизни и нѣтъ искусства...-- Затѣмъ, смотря куда-то вдаль, съ разстановкой и мечтательно говорилъ:
-- Старинная вещь многое можетъ поразсказать. Вещи живутъ съ людьми, или не хотятъ жить. Однѣ для меня чужія, и онѣ не хотятъ, и я самъ не хочу съ ними оставаться. Другія какъ будто выросли со мной... пріятныя. Онѣ впитали въ себя жизнь своихъ хозяевъ и пережили ихъ. Какъ хорошо со старыми вещами, если онѣ не враждебны и были у хорошихъ людей!..
Кстати: случайно я увидѣлъ потомъ у одного антиквара эти же латы. За нихъ просили уже пять тысячъ рублей.
У Соломона я бывалъ каждый разъ, когда пріѣзжалъ въ Петербургъ. Мнѣ нравился этотъ сѣдобородый патріархъ, съ умной медлительной рѣчью и ясными, проницательными глазами. Нерѣдко я пилъ у него чай изъ удивительныхъ саксонскихъ чашечекъ съ такими же фарфоровыми ложечками. Старому скромному Соломону, всегда въ одномъ и томъ же длинномъ сюртукѣ, въ черномъ бархатномъ жилетѣ и узенькомъ, завязанномъ небрежнымъ узломъ галстукѣ, нравилась эта царственная роскошь... Онъ самъ же потомъ при мнѣ мылъ драгоцѣнный сервизъ. Это было почти трогательно. Старикъ часто говорилъ, что хотѣлъ бы отблагодарить за услугу, и я долженъ былъ ссориться, когда онъ предлагалъ то, что мнѣ нравилось, по цѣнѣ, какую заплатилъ онъ самъ. Но Соломонъ былъ интересенъ не только потому, что понималъ старину, любилъ ее и чувствовалъ. Онъ былъ истинно ученымъ человѣкомъ. Его библіотека,-- въ большей своей части недоступная для меня потому, что въ ней было много древнихъ книгъ еврейскихъ и арабскихъ, представляла сокровище.
Какъ-то я спросилъ старика, не скучаетъ ли онъ безъ родныхъ (онъ мнѣ разсказывалъ, что его родные гдѣ-то въ Минской губерніи, рѣдко видятся и что онъ совсѣмъ одинокъ), и отчего онъ не возьметъ кого-нибудь въ помощь: вѣдь онъ уже старъ и ему пріятно было бы имѣть возлѣ себя близкаго человѣка.
-- О, нѣтъ,-- возразилъ антикваръ,-- родство по крови -- этого мало. Мои родные -- я имъ помогаю, вы не думайте,-- вдругъ спохватился онъ,-- чужіе мнѣ люди. Конечно, если подойдетъ кто нибудь посторонній, я все равно возьму его къ себѣ. Онъ мнѣ будетъ своимъ. Но у меня еще есть время. Я еще проживу 20 лѣтъ.