Онъ промолчалъ. Мнѣ казалось неловкимъ продолжать.
Дѣти уѣхали въ сосѣдямъ и должны были вернуться черезъ пару дней. Мы гуляли послѣ вечерняго чая опять вдвоемъ. Какъ-то неожиданно слетѣлись тучи, полилъ дождь и загналъ насъ домой.
Рядомъ съ кабинетомъ у Осоргина была небольшая библіотека. Мы тамъ и остались. Въ этой комнатѣ онъ собралъ все, что у него было наиболѣе художественнаго, и я понималъ, почему онъ такъ любитъ именно этотъ уголокъ своего стариннаго, съ колоннами дома. Мы проводили вмѣстѣ послѣдніе часы. Мой отпускъ истекъ и завтра я долженъ былъ уѣхать непремѣнно. Съ большой откровенностью и, быть можетъ, даже нѣсколько экспансивно, я сказалъ, что мнѣ очень жаль покинуть его, что меня просто влечетъ къ нему. Осоргинъ съ неменьшей теплотой отвѣчалъ мнѣ и обѣщалъ навѣстить въ Петербургѣ.
-- Скажите, что вы пошутили, дорогой Николай Александровичъ,-- вырвалось у меня.-- Увѣряю васъ, это не простое любопытство. Неужели вы, дѣйствительно, ждете близкой смерти? Я не хочу быть навязчивымъ, но, быть можетъ, можно еще теперь принять мѣры... Сколько же хорошихъ докторовъ, если вы...
-- Я совсѣмъ здоровъ,-- спокойно перебилъ Осоргинъ,-- и никакіе доктора не могутъ теперь лѣчить болѣзнь, которая случится черезъ три года.
Я сдѣлалъ жестъ укоризны и протеста. Деликатность заставляла меня удерживаться отъ разспросовъ, но буквально съ каждымъ словомъ я чувствовалъ этого человѣка ближе къ себѣ и дороже, и мнѣ было больно и странно...
Осоргинъ продолжалъ:
-- Я не часто схожусь съ людьми, но у меня тоже родилась симпатія къ вамъ, а, можетъ быть, это судьба свела насъ... Дайте слово, что до моей смерти никто не услышитъ того, что я разскажу вамъ. Да и сами постарайтесь забыть. Вамъ же лучше будетъ...
Его рука была протянута къ моей. Я вложилъ свою руку.
-- Клянусь вамъ жизнью!