Осоргинъ посмотрѣлъ на меня пристально и мнѣ показалось, что онъ понялъ...
Въ путешествіи сходятся быстро. У насъ нашлись общіе знакомые въ Петербургѣ. Мы вмѣстѣ обѣдали и ходили вечеромъ по палубѣ. Осоргинъ оказался интереснымъ собесѣдникомъ: онъ много путешествовалъ, много видѣлъ, любилъ старину, какъ и я. Подъ ритмическое вздрагиваніе парохода мы проговорили большую часть ночи. Утромъ мнѣ жалко было разставаться съ такимъ попутчикомъ, и когда Осоргинъ пригласилъ на обратномъ пути заѣхать къ нему въ имѣніе, я охотно согласился.
Черезъ недѣлю, возвращаясь изъ калмыцкихъ степей за Астраханью, я сошелъ въ Крутогорскѣ. На пристани ждала тройка съ кучеромъ въ бархатной безрукавкѣ и въ круглой шляпѣ съ павлиньимъ перомъ. Гармонично позвякивали бубенчики. Сразу пахнуло старымъ помѣщичьимъ обиходомъ. Осоргинъ жилъ въ двѣнадцати верстахъ. Меньше чѣмъ черезъ часъ я увидѣлъ его на крыльцѣ. Возлѣ стоялъ высокій, похожій на него гимназистъ и, вся въ бѣломъ, прелестная дѣвушка-подростокъ,-- его дѣти. Вмѣсто одного дня я прожилъ шесть. Каждый день собирался уѣзжать, и каждый день оставался, такъ мнѣ хорошо дышалось въ "Высокомъ". Миромъ и довольствомъ вѣяло въ имѣніи предводителя. Никакія грозы, казалось, не проходили надъ "Высокимъ". Отношенія между крестьянами и помѣщикомъ были прекрасныя. Шутка-ли сказать, къ нему приходили по старинкѣ, запросто, за совѣтомъ. Милые, славные дѣти, цвѣтущее здоровье, блестящее положеніе, видимо, хорошія средства,-- все было у добраго, неизмѣнно ровнаго и благодушнаго Осоргина. Онъ увлекался стариной, собралъ великолѣпную коллекцію монетъ. Я любовался чудесными, всѣхъ странъ и временъ, коврами. Возлѣ спальни была отдѣльная небольшая комната, точно молельня,-- съ такими старинными и прекрасными иконами и лампадами, что хоть сейчасъ въ музей. Осоргинъ несомнѣнно былъ очень религіозный человѣкъ.
За эти дни мы почти не разставались и сблизились такъ, точно прожили вмѣстѣ долгіе годы. Какая это вообще чепуха, будто нужно съѣсть пудъ соли, чтобы узнать человѣка и сродниться съ нимъ! Притяженіе другъ къ другу -- чудесное, потому что не поддается исчисленію ни вѣсомъ, ни мѣрой -- сильнѣе времени. А про всякія условности и говорить нечего...
Разъ какъ то, идя по саду, я замѣтилъ:
-- Отчего у васъ, Николай Александровичъ, не подсаживаютъ деревьевъ? Вотъ тутъ, гдѣ буря сломала два рядомъ, прямо чувствуется пустота.
Осоргинъ спокойно отвѣтилъ:
-- Не для чего. Быстро не вырастутъ. Я скоро умру; сынъ не любитъ земли, его тянетъ въ городъ, а дочь -- упорхнетъ замужъ... Имѣніе родовое... Богъ знаетъ, что будетъ потомъ.
-- Всѣ подъ Богомъ ходимъ, но если такъ разсуждать, и коллекцій вашихъ не стоило собирать и, вообще, не стоитъ ничего дѣлать. Да и вамъ-ли думать о смерти?!.. Вы такой здоровый, крѣпкій...
Мнѣ казались странными для Осоргина эти слова о близкой смерти, но еще болѣе поразило, что въ тонѣ его голоса не было и тѣни безнадежности или отчаянія. Въ то же время, видимо, онъ говорилъ не для фразы, не для того, чтобы избѣжать настоящаго отвѣта, но просто, какъ привыкшій къ путешествіямъ человѣкъ сказалъ бы о желѣзнодорожной поѣздкѣ за нѣсколько десятковъ верстъ.