Брата я не видел. Его лицо плавало, как в тумане, искаженное злобой, с перекошенным ртом и маленькой рыжеватой бородкой.
Я, как сквозь сон, слышал удивленные возгласы Ксении Ивановны:
— Что это?… Саша, Саша, что вы делаете?
— Стервец! Вздумал бить сына жандармского ротмистра. Вызывали меня. «Уволим, — говорят, — со службы…» Из-за этого щенка… — охрипшим голосом рассказывал Александр.
Я сидел в углу избитый, но не плакал. Мне было горько и удивительно. Я еще не видел брата таким.
— Странно… В мама его защищает, — холодно рассуждала Маруся в соседней комнате.
В этот вечер пришел Цветков. Узнав о происшедшем, он расхохотался.
— Не любит жандармов? Ай, молодец, Алешка! Ей-богу, молодец! — И, понюхав табаку, уже серьезно добавил: — Бить, Александр Петрович, не полагается.
А на другой день Шульц, узнав, что меня били, злобно улыбнулся плоским перекошенным лицом:
— Всыпали?