В то время моя мука длилась всего тридцать дней, я к ней еще не привык и потому с приятным удивлением прислушался к словам синьора Джулио. Но самое удивительное было впереди... Дверь, через которую вошла горничная, скрипнула. Синьор Пьеро, -- человек практический, -- заметил, что следовало бы смазать маслом петли. Синьора Ирэн, женщина романтическая, как все полные женщины, нежно сказала:
-- Точно жалуется на что-то!.. Бедняжка!..
Тогда тот, что предложил мне папиросу во дворе после потопа, тот, что привел меня в это таинственное убежище, тот, кого звали именем сына Саула, -- сказал:
-- Ваше замечание, донна Ирэн, меня возвращает к одной из тех проблем, что мучат мой ум в последнее время. Эта проблема такова: если бы дверь была предметом одушевленным, одаренным фантазией и волей, что предпочла бы она -- быть открытой или закрытой?
Я посмотрел на него с восхищением. Но никто из присутствующих как будто не удивился духовным мукам Джонато.
-- Я, -- продолжал он, -- могу решить ее пока только приблизительно: сначала необходимо установить, для чего предназначена дверь по своему существу -- для разделения или для соединения? Следуйте за мной! Дверь, поскольку в стене для нее сделан проем, служит для соединения одной комнаты с другой. Но, затворяясь, она служит обратной цели, то есть прекращает это соединение, восстанавливая целость стены. Итак, когда она закрыта -- соединение бесполезно, когда открыта -- сама она бесполезна.
Он отхлебнул глоток рубинового кьянти.
Синьор Пьеро напевал каватину из "Дона Паскуале", но его голос снова заглушили слова Джонато:
-- Представляя себе дверь предметом одушевленным, мы можем легко вообразить, какие мучения она испытывает от того вечного противоречия, в котором обречена существовать!
Последовало молчание. Очевидно, диалектика Джонато -- знатока в философских вопросах, -- не нашла оппонентов.