-- Что-жь это у нихъ стройка-то шибко плоха?
Ямщикъ отвѣчаетъ не сразу; наконецъ, очевидно, обдумавъ отвѣтъ, повертывается ко мнѣ лицомъ и съ удареніемъ произноситъ:
-- Больно лѣнивы пахать -- вотъ что!... Отъ этого отъ самаго...
Это что-то новое, интересное, подумалъ я и приказалъ остановить лошадей у перваго попавшагося домика. Передо мною стояла обыкновенная крестьянская изба, но, сравнительно съ прежде видѣнными мною домиками, изба эта выглядывала "не въ примѣръ лучше"; положительно можно сказать, что она была лучше всѣхъ хатъ, видѣнныхъ мною у панковъ. Срубъ составленъ изъ крупнаго лѣса, окна были цѣлы, плотно и крѣпко сидѣла соломенная съ глиной крыша.
Изъ окна выглядывала какая-то старушка, съ смуглымъ, загорѣлымъ лицомъ. Поздоровавшись съ ней, я попросилъ позволенія войти въ домъ. Старушка вдругъ засуетилась, захлопотала.
-- Пожалуйте, пожалуйте,-- заговорила она,-- милости просимъ!... Проходите.
Я вошелъ. Самая заурядная мужицкая хата, только немного почище и поопрятнѣе: массивная русская печь, лавки вдоль стѣнъ; въ одномъ углу -- полка съ закоптѣлыми образами, въ другомъ -- грубо сколоченный, изъ неокрашенныхъ досокъ, сундукъ, съ наваленнымъ поверхъ разнымъ неопредѣленнымъ тряпьемъ, на стѣнахъ -- двѣ-три лубочныхъ картины и фотографическая карточка какой-то барыни съ неимовѣрно перетянутою таліей и въ широчайшемъ кринолинѣ,-- все это было какъ нельзя болѣе засижено мухами, которыя цѣлыми роями носились по избѣ.
Встрѣтившая меня старушка была одѣта въ старое ситцевое полинявшее платье,-- но все же въ платье, а не въ сарафанъ. По внѣшности, манерѣ и пріемамъ она какъ нельзя болѣе напоминала собой жену сельскаго дьячка или писаря.
Старушка оказалась рѣчистою, словоохотливою особой.
-- Давно ли вы живете въ этихъ мѣстахъ?-- спросилъ я ее.