-- Земли мы беремъ у нихъ. Сами они не охочи пахать,-- наровятъ все въ аренду сдать нашему брату-крестьянину: этимъ больше и живутъ. Вотъ тутъ-то они и нажимаютъ!... Пріѣхалъ какъ-то къ панку становой за поземельнымъ. А у того ни алтына за душой, бѣжитъ во мнѣ: "такой-сякой, сдѣлай милость, выручай!" У меня въ ту пору случились деньги, отдалъ ему 29 рублевъ, да ишо пудъ говядины далъ за землю, стало-быть, на предбудущій годъ... Ладно. По веснѣ ѣду пахать, глядь -- полосу-то ужь другой пашетъ... Я къ панку: "какъ же ты, молъ, говорю, землю мнѣ сдалъ, деньги съ меня получилъ, а за мѣсто того другому пахать отдалъ?" -- "Ну, говоритъ, видно ужь дѣлать нечего... Хоша я тебя маненичко обнадежилъ, а землю я другому сдалъ и росписку съ нимъ сдѣлалъ, документъ",-- говоритъ.-- "Ахъ ты, нехристь, говорю, вѣдь ты теперь меня безъ хлѣба оставилъ!" -- "Ты, говоритъ, не смѣй меня ругать, потому у меня документъ, а ты -- съ пустыми руками... Твои деньги, говоритъ, не пропадутъ, я тебѣ ихъ выплачу опосля".
-- Ну, и что же, уплатилъ?
-- Какъ же! Жди съ него... Долгу, говоритъ, дологъ вѣкъ.
-- Но вѣдь не всѣ же панки такъ поступаютъ?
-- Положимъ, не всѣ, это вѣрно, только есть у нихъ такіе народы -- только и думаютъ, какъ бы человѣка провести, да какъ бы сорвать съ него...
И подобные отзывы о панкахъ можно слышать отъ многихъ окрестныхъ крестьянъ.
-- Прежде у насъ и слыхомъ не слыхать, чтобы росписки на землю дѣлать,-- говорятъ мужики: -- все было по совѣсти, честью, по душѣ, по-божьему,-- а какъ завелись у насъ панки, такъ и пошли документы, пошли записи разныя. Теперь безъ росписки у панка и десятины нельзя снять: либо онъ ту же землю другому человѣку сдастъ, либо въ другой разъ новыя деньги съ тебя стребуетъ... Вѣдь вотъ какіе Ироды, прости Господи!...
Побывавши въ двухъ-трехъ избахъ панковъ, я поѣхалъ затѣмъ далѣе, на Красные-Дворы. На одномъ изъ луговъ, вблизи отъ дороги, виднѣлись двѣ человѣческія фигуры, занятыя косьбой сѣна.
-- Тоже панки,-- сказалъ мнѣ ямщикъ, указывая на косцовъ.
Высокій, нескладный мужчина широко, но неловко и неуклюже размахивалъ косою-стойкой, на немъ была бѣлая или вѣрнѣе сѣрая отъ грязи посконная рубаха, старыя штаны изъ синей полинявшей пестряди и лапти, надѣтые на онучи, поднимавшіяся почти до колѣнъ и туго подвязанныя веревками. Въ чертахъ его лица, грубаго, загорѣлаго, заросшаго щетинистою бородой, трудно было подмѣтить слѣды и признаки, которые бы говорили о работѣ мысли, за то нужда положила свою тяжелую печать на впалыя щеки, на сухія, блѣдныя губы, на лобъ, изрытый глубокими морщинами. Не вдалекѣ отъ него сгребала прежде скошенное сѣно женщина съ изнуреннымъ, болѣзненнымъ лицомъ, въ ветхомъ ситцевомъ, высоко подобранномъ, платьѣ, которое она быстро поспѣшила оправить, какъ только замѣтила наше приближеніе.