Постельное и носильное белье менялось каждую субботу, русская баня, устроенная в одном из казематов равелина, топилась для арестантов, а равно и для караульной команды, два раза в месяц.
Из библиотеки, по желанию, выдавались заключенным книги, все состоявшие из исторических и религиозных на русском, французском и немецком языках.
В камерах имелись оловянные чернильницы и гусиные перья, уже очинённые заранее. Арестанты могли просить бумагу писчую и почтовую. Им дозволялось писать сочинения и письма, но все это, прежде отправления по адресу, прочитывалось и цензуровалось в III Отделении Собственной его величества канцелярии. Точно так же заключенные могли получать и письма, предварительно просмотренные в том же III Отделении.
Из стен этого равелина вышел в свет роман Чернышевского "Что делать?". Я читал его в рукописи и могу удостоверить, что цензура III Отделения в очень немногом исправила его4. Точно так же читал я в рукописи и все критические статьи Писарева, проходившие через канцелярию крепостного коменданта.
Кстати, о почерке руки Чернышевского и Писарева: у первого он был чрезвычайно сжат и в то же время крупен; а у второго -- мелок, четок и красив. В рукописях того и другого почти не было помарок, и они писались сразу, без переделки5, как видно, под сильным влиянием горячей мысли и высокого вдохновения.
Скажу мимоходом, статьи Писарева на меня, юного тогда, страшно повлияли в том отношении, что я сжег все, чему прежде поклонялся.
На службе в равелине мне нередко приходилось встречаться с заключенными. В особенности я хорошо помню Чернышевского, Шелгунова6 и Писарева и еще одного арестанта под No 17... Последний -- высокий, красивый мужчина лет под 30, с огромною темного бородою, так и остался загадкою как для меня, так и для самого смотрителя равелина: в списках он значился просто под No 17, и только7. Его не водили и к допросам и в суды, и он оставался в равелине даже и тогда, как все другие арестанты по разным причинам выбыли из равелина...
Писарева, тогда еще совсем молодого человека, с едва пробивавшимися светло-рыжеватыми усами и бородкой, видел я во время привода его в комендантский дом для свидания с матерью. Вообще политических преступников сопровождал в суд, комиссию или на свиданье один из комендантских адъютантов или сам смотритель равелина, по не солдаты.
Внешне скромный, в общем добродушный вид Писарева вовсе не напоминал того горячего, беспощадного отрицателя, каким являлся он в своих публицистических статьях.
Шелгунов, полковник корпуса лесничих, доставленный в равелин прямо из Сибири, в то время был еще вполне бодрый человек. Спустя много лет мне пришлось еще раз видеть его в Пятигорске, но уже совсем седым, худым и больным, известным автором "Очерков провинциальной жизни"8.