Къ Пелагеѣ и Михако подошелъ какой-то новый денщикъ.
-- Есть?-- спросилъ онъ, передавая принесенный имъ пустой горшокъ, совершенно похожій на тотъ, который оставался съ молокомъ у этихъ странныхъ торговцевъ.
Взгляды Пелагеи и ея слуги на мгновеніе встрѣтились; мнѣ показалось, что какая-то тайная мысль, или условленный знакъ чего-то имъ обоимъ понятнаго, жданнаго, блеснулъ въ этомъ взаимномъ взглядѣ ихъ.
Передавъ какую-то монету въ руку Михако, денщикъ отошелъ.
Михако даже,-- это я ясно увидѣлъ,-- не взглянулъ на деньги, опуская ихъ въ боковой карманъ бешмета.
Все это заставило меня инстинктивно броситься за уходящимъ денщикомъ. Я нашелъ его уже въ толпѣ базара и попросилъ перепродать мнѣ молоко, увѣряя, что оно крайне необходимо мнѣ для новорожденнаго ребенка. Денщикъ сначала и слышать не хотѣлъ объ этомъ, но когда я ему обѣщалъ за молоко рубль и показалъ его, онъ уступилъ.
Взволнованный ожиданіемъ важнаго открытія, сущность котораго я, впрочемъ, еще смутно представлялъ себѣ, я поспѣшилъ къ себѣ съ этою необычною для меня покупкою въ рукахъ.
Шаговъ черезъ двадцать я вспомнилъ о своемъ промахѣ: надо же было узнать, чей это денщикъ? Быстро повернувъ назадъ, я бросился за денщикомъ, но его уже не было въ виду: онъ, должно быть, вошелъ въ одинъ изъ ближайшихъ домовъ или затерялся отъ меня въ шумной, тысячеголовой толпѣ базара.
Первою моею мыслью было, когда я поставилъ молоко на столъ въ своей квартирѣ, это: что же я теперь предприму? Представить молоко формально, по начальству, для научнаго химическаго изслѣдованія? Но если оно окажется безвреднымъ? Вѣдь, тогда я просто стану притчей во языцѣхъ и, хитраго ничего нѣтъ, попросятъ меня убираться изъ состава полиціи: пустяками, молъ, сударь, занимаетесь, въ то время, когда позавчера у васъ подъ носомъ случилось смѣлое воровство, а вы узнали о немъ лишь сегодня, и то черезъ третьи руки!... Пойти въ ближайшую аптеку и частно попросить анализа? Такъ нѣтъ ни одного хорошо знакомаго провизора; да и вообще народъ этотъ привыкъ свое время разсчитывать на граны да скрупулы! Рѣшиться попробовать самому? А если молоко отравлено? Такой опытъ слишкомъ дорого обойдется... Впрочемъ, не думаю, чтобы оно заключало въ себѣ много яду; да иначе и быть не можетъ: слишкомъ было бы рискованно для Пелагеи продавать отравленное молоко открыто, на базарѣ; да и денщикъ, въ качествѣ сообщника, скорѣе уничтожилъ бы молоко, чѣмъ уступилъ его мнѣ... Вѣроятнѣе всего, что молоко это совершенно безвредно. Но къ чему эта условность продажи? При чемъ тогда эта таинственность жизни и обмѣнъ взглядовъ при появленіи послѣдняго денщика? Это -- съ одной стороны; а съ другой -- какая же, въ самомъ дѣлѣ, цѣль для Пелагеи отравлять молоко? Мстить? Но кому? Не бывшему же жениху ея: слишкомъ давно это было, чтобы не забыть обиды, участникомъ которой и, пожалуй, главнымъ виновникомъ былъ скорѣе отецъ, чѣмъ женихъ... А если манія помѣшательства ея -- отравленіе? Остановившись на этомъ послѣднемъ предположеніи, я рѣшился опробовать молоко глотками и послѣ каждаго такого пріема ждать дѣйствія, а въ случаѣ опасности -- или палецъ въ ротъ, или бѣжать въ аптеку за рвотнымъ.
Усѣлся я на диванъ и пропустилъ глотокъ. Ничего: вкусно и сладко, какъ всякое хорошее молоко; даже черезъ-чуръ сладко, какъ будто. Впрочемъ, послѣднее, кажется, уже продуктъ моего настроеннаго воображенія... Нарочно не закурилъ папиросы, чтобы на чистоту дѣйствовало.