Подождалъ минутъ десять,-- никакого результата. Хлебнулъ еще и жду... Но ждать скучно; взялъ первую попавшуюся подъ руку книгу.
Опять ничего, да, кажется, ничего и не будетъ! Налилъ стаканъ и выпилъ залпомъ.
Прошло минутъ десять -- не тошнитъ и голова не кружится... Даже, напротивъ, чувствую какое-то особенное оживленіе въ мысляхъ! И такъ, я снова разыгралъ изъ себя дурака. Нѣтъ, мнѣ рѣшительно не везетъ въ роли сыщика! Непризнанный Лекокъ!-- какъ меня въ шутку называетъ мое начальство. И оно право! Я съ своею страстью видѣть во всемъ таинственное и чудесное частенько попадаюсь въ просакъ и дѣлаю вещи совсѣмъ дикія, достойныя сумасшедшаго. Да и на самомъ дѣлѣ только безумный могъ рѣшиться бросить гимназію на пятомъ классѣ для того, чтобы поступить въ военную службу! Чего я ожидалъ отъ нея? Подвиговъ мужества и высокаго самоотверженія? И что же? Во все время службы ни одного намека на какой-нибудь подвигъ, ни одного случая самоотреченія, никакого повода къ геройству! Все просто, до тошноты просто и обыденно; вся жизнь напередъ разсчитана по пальцамъ. Хорошо еще, что я во-время опомнился: бросилъ военную службу и поступилъ въ полицію. Здѣсь-то, конечно, ужь должно найтись удовлетвореніе моихъ способностей.
Однако, не пропадать же моему шальному рублю: надо молоко-то допить; на этакой жарѣ въ часъ скиснетъ... Кстати, опустить сторы: какъ рѣжетъ глаза этотъ безшабашный свѣтъ... И я прямо изъ горшка кончилъ молоко до капли... Прекрасное молоко!... Ну, и что же дала мнѣ полицейская служба? Конечно, прямо въ сыскное отдѣленіе попасть трудно, да я и не заикался объ этомъ; я пробовалъ себя. Правда, одинъ разъ удачно прослѣдилъ убійство, да потомъ самъ же и расплакался на судѣ... А затѣмъ двадцать разъ принимался за сыскъ, а въ результатѣ получалась какая-нибудь глупость, или же просто -- шишъ! Да, да! одинъ единственный шишъ! А, между тѣмъ, за этотъ шишъ я... погубилъ свою родную мать! И это -- несомнѣнно, потому что виноватъ одинъ я, и только я, что она умерла такъ рано!... Не брось я гимназіи, она непремѣнно жила бы и до сего дня: во-первыхъ, сколько она, бѣдная, выстрадала за меня въ годъ минувщей войны, ожидая меня встрѣтить въ спискѣ убитыхъ или искалѣченныхъ, тогда какъ я весь тотъ годъ совершалъ тихій, скромный, но великій въ своемъ значеніи подвигъ, отъ. котораго отказались всѣ наши офицеры, это: оставаться въ тылу отряда и сушить сухари! Потомъ ее сокрушала,-- она этого не высказывала, но я увѣренъ въ этомъ,-- моя полицейская служба: кинжалы, убійство изъ-за угла тревожили ея святой, тихій сонъ!.. Жгуты на моихъ плечахъ были для нея бичомъ судьбы... Наконецъ, ея послѣдняя болѣзнь; не брось я гимназіи, я могъ бы быть врачемъ и, конечно, я не далъ бы умереть ей! Мое искусство, моя сыновняя любовь въ соединеніи съ наукой подняли бы ее на ноги, воскресили бы ее!.. Бѣдная, бѣдная мать! твой родной, единственный сынъ, надежда и опора, твоя любовь, погубилъ тебя! И, Боже! вмѣстѣ съ тобою я погубилъ тысячи живыхъ существъ, нуждавшихся въ помощи врача и не нашедшихѣ его... Этотъ, не поспѣвшій, не найденный врачъ былъ я, несчастный; я могъ бы быть имъ и -- не захотѣлъ. Именно для этой тысячи больныхъ я предназначенъ былъ врачемъ, но я не былъ имъ, и они умерли, проклиная меня! А я -- живу! Я осмѣливаюсь жить?! Какъ я смѣю думать о жизни послѣ совершенія такихъ ужасныхъ преступленій? Тѣнь моей матери и этой страдальческой тысячи изъ-за меня погибшихъ людей зовутъ меня! Они требуютъ искупленія! И они -- правы... Искупленіе должно совершиться... сегодня же, сейчасъ же!... Каждая, новая минута сопровождается новою жертвою... И не минуты, нѣтъ! а каждая секунда, каждый ударъ преступнаго пульса моего приноситъ жертву: вѣдь, по вычисленію статистики, каждую секунду кто-нибудь да умираетъ въ мірѣ... Ботъ! вотъ! еще, еще одинъ ударъ пульса моей руки! еще, еще жертва!... Еще одинъ... но... довольно! довольно! Больше не надо, больше не будетъ жертвъ... Я иду! Иду къ вамъ, страдальческія тѣни!... Не проклинайте! о! не проклинайте меня... Благословите меня.
Я схватилъ револьверъ... взвелъ курокъ...
-- Пожалуйте, ваше благородіе!-- прогремѣло надо мною.
Взглянулъ,-- въ дверяхъ стоитъ подчиненный мнѣ городовой унтеръ-офицеръ.
Я молчалъ, ничего не понимая, и опустилъ револьверъ, сжимая его въ одеревенѣлой рукѣ.
-- Драка, ваше благородіе! До крови! Протоколъ требуется!
Не знаю, какъ я высматривалъ въ ту минуту, но, надо полагать, не хорошо, потому что городовой быстро подошелъ ко мнѣ, проговорилъ: "Пожалуйте!" и съ большимъ усиліемъ высвободилъ оружіе изъ моей руки.