Она повернула голову, окинула его долгимъ, чарующимъ взглядомъ. Такой взглядъ я замѣчалъ у извѣстнаго укротителя звѣрей, когда онъ входилъ въ клѣтку тигровъ.
Медленно, какъ въ похоронной торжественной процессіи, Пелагея и Михако поднялись во второй этажъ. Оба страшныхъ пса покорно слѣдовали за ними.
Теперь, когда они были на балконѣ, я замѣтилЪ слабый свѣтъ въ двухъ угловыхъ окнахъ; рядомъ съ каждымъ окномъ темнѣло по двери. Въ одну изъ нихъ вошла Пелагея, въ другую -- Михако; но черезъ секунду онъ вышелъ, оставивъ дверь полуотворенною и обнаруживъ, такимъ образомъ, часть стѣны, увѣшанной ружьями, пистолетами и кинжалами. Привязавъ собакъ на цѣпь, противъ дверей, онъ вошелъ въ комнату.
Вскорѣ свѣтъ въ комнатѣ Пелагеи значительно ослабѣлъ, но въ тотъ же моментъ усилился въ комнатѣ Михако и на окнѣ вырѣзались двѣ тѣни; онѣ то склонялись, то поднимались, то исчезали совсѣмъ.
"Вотъ,-- думалъ я,-- начинается адская лабораторія!" Но подойти къ окну, прорваться сквозь сторожевую цѣпь вѣрныхъ, страшныхъ псовъ, чтобы заглянуть во внутрь комнаты Михако, нечего было и думать. Оставалось, слѣдовательно, одно: убраться теперь же, а завтра утромъ, пользуясь незапертою калиткою, нагрянуть съ городовыми для обыска и ареста. Къ утру молоко, предназначенное для Стромилова, вѣроятно, уже будетъ приготовлено.
Но что случилось сегодня утромъ? Неужели вѣрить словамъ этихъ отравителей? Но, можетъ быть, Михако, желая вызвать въ Пелагеѣ благодарность и отвѣтъ на свою всепоглощающую страсть, солгалъ? Взаимныя отношенія ихъ казались мнѣ таковыми, что ложь Михако была возможна.
Но пора!... И только что я тронулся было съ мѣста, чтобы проскользнуть подъ ворота, и еще разъ бросилъ взглядъ на окно комнаты Михако, какъ долженъ былъ моментально остановиться: неожиданное и необычайное явленіе приковало меня къ мѣсту.
Свѣтъ окна затемнилъ какой-то предметъ, сильно напоминавшій небольшую плоскую корзину для бѣлья, съ ушками изъ прутьевъ. Предметъ этотъ спускался на дворъ и когда достигъ земли, то произошло два явленія: предметъ взвился вверхъ и исчезъ въ его темнотѣ, а внизу раздался вскрикъ и затѣмъ плачъ ребенка. Псы неистово залаяли, гремя цѣпью и порываясь съ балкона внизъ. Дверь изъ комнаты Михако отворилась и на порогѣ показались Пелагея и ея слуга. Въ рукѣ первой была свѣча, а въ рукахъ послѣдняго пистолетъ и кинжалъ. Лицо Пелагеи выражало холодное любопытство, лицо Михако -- силу самоувѣренной рѣшимости; но когда слуха ихъ коснулся жалобный крикъ дитяти, когда они увидали барахтавшагося на землѣ ребенка, то выраженіе ихъ лицъ измѣнилось до неузнаваемости: ужасъ передъ чѣмъ-то близкимъ, но невѣдомымъ, выходящій за предѣлы возможнаго, рѣзкими чертами бороздилъ ихъ лица.
Поблѣднѣвшіе, искаженные, они простерли впередъ свои дрожащія руки, какъ бы отстраняя смертельный ударъ, когда надъ ними раздался глухой, мрачный голосъ: "Это дитя -- ваша послѣдняя жертва, отравители! Но да не коснется его рука ваша!"
Затѣмъ все смолкло; настала тишина, такая глубокая, въ которой, казалось мнѣ, я слышалъ біеніе своего сердца.