Когда я, опять переодѣтый, устроился на углу Эриванской площади, то странную молочницу засталъ уже на базарѣ. Узнать ее было не трудно: при ней, поджавъ кренделемъ ноги, сидѣлъ неизмѣнный ея слуга, съ тою только разницею, что горшечки съ молокомъ были не у него, а стояли передъ ней. Слуга, въ старомъ, сильно полиняломъ бешметѣ и въ высокой черной бараньей папахѣ, смотрѣлъ угрюмо и сосредоточенно; она -- въ бѣлой, чистой чадрѣ съ головы до ногъ; лицо закрыто особымъ кускомъ полотна; оставались свободными только глаза, два черныхъ, блестящихъ уголька; странный блескъ ихъ то потухалъ какъ будто, то вспыхивалъ необыкновенно; трудно было сказать, что виднѣлось въ этихъ глазахъ: безуміе или тайная, всепоглощающая страсть? Пока можно было уловить только, что глаза эти, какъ и суровые глаза слуги, по временамъ словно кого-то или чего-то искали въ пестрой, шумной толпѣ базара.
Вотъ подошелъ къ Пелагеѣ чей-то денщикъ съ кострюлькой въ рукѣ.
Я воспользовался тѣмъ, что солдатъ временно скрылъ меня отъ взоровъ наблюдаемыхъ мною продавцевъ, и подошелъ ближе. Облокотившись плечомъ о какую-то повозку съ картофелемъ, я принялъ безпечный видъ уличнаго зѣваки.
-- Хорошее молоко?-- обратился денщикъ.
-- Надо?-- сухо, лаконически спросилъ слуга Пелагеи.
-- Кабы не надо, не спрашивалъ бы,-- сердито возразилъ денщикъ.-- Не на тебя же пришелъ смотрѣть!
-- Бери,-- абазъ.
-- Абазъ! абазъ! Только и разговору, а може воды съ крахмаломъ наболталъ! Опробовать дай!
-- Перелей и пробуй!
-- Да ты чего суешься не въ свое дѣло? Я и такъ вижу, что ты носатъ!