-- Мы -- вмѣстѣ...
Денщикъ захохоталъ.
-- Вотъ такъ торговля! По горшку на рыло! Вы бы еще вчетверомъ пришли! Потѣха!... А все же надо отпробовать: кислое, може.
-- Да что ты на нихъ смотришь, служивый? Вотъ я за тебя попробую! Навѣрное, кислое, потому довольно одного взгляда этой старухи, чтобы не только молоко, а и весь человѣкъ прокисъ!-- вмѣшался откуда-то съ боку подвернувшійся молодой человѣкъ, по лицу армянинъ, въ соломенной широкополой шляпѣ, въ черкескѣ ярко-оранжеваго цвѣта, опоясанной массивнымъ серебряннымъ поясомъ, и въ рыжеватыхъ ботинкахъ съ двумя скверно наложенными заплатами. Я его тотчасъ же узналъ: это былъ одинъ изъ извѣстнѣйшихъ полиціи и низшимъ слоямъ населенія кинто... Но, кто знаетъ, можетъ быть, эти записки попадутся въ руки человѣка, вовсе незнакомаго съ особенностями Тифлиса, и потому это слово "кинто" поставитъ его втупикъ. Типъ этотъ принадлежитъ исключительно Тифлису; въ немъ онъ родился и выросъ; въ немъ только и мыслимо его дальнѣйшее существованіе. Но какимъ общимъ словомъ перевести это "кинто" на русскій языкъ? Сказать -- воръ, мазурикъ -- не совсѣмъ вѣрно; бродяга -- тоже не будетъ удачно; хлыщъ и враль -- недостаточно; пьяница, уличный шелопай -- еще менѣе удовлетворительно; наконецъ, грабитель, убійца -- слишкомъ сильно. Но вотъ, если всѣхъ этихъ спеціалистовъ вы сложите вмѣстѣ и потомъ раздѣлите на цифру числа слагаемыхъ, то качества полученнаго вами средняго числа и дадутъ вамъ понятіе о типѣ людей, носящихъ эту уличную кличку "кинто". Тифлисскій кинто безъ особенной нужды не украдетъ; не замошенничаетъ вашего кошелька, если у него въ собственномъ звенитъ хоть два абаза; не убьетъ, не ограбитъ,-- для этого онъ слишкомъ веселъ и добродушенъ; по крайней мѣрѣ, на это онъ рѣдко идетъ; и не бродяга онъ, потому что часто имѣетъ массу родныхъ и знакомыхъ и подъ какимъ-нибудь мостомъ или заборомъ не ночуетъ, но ничего не имѣетъ и противъ случайности заночевать иногда и тамъ; онъ не пьяница по призванію, но поставить послѣдній грошъ на лихой кутежъ -- не прочь; враль онъ въ большинствѣ безкорыстный и мастеръ пустить пыль въ глаза. Кинто всѣхъ и все знаетъ. Гдѣ толпа, сборище, шумъ, драка, свадьба, похороны, тамъ непремѣнно и онъ. На улицѣ его все интересуетъ: открыто окно, онъ въ окно заглянетъ; отворена дверь, онъ и передъ дверью остановится... Кинто вообще далеко не глупъ, иногда образованъ и всегда балагуръ и циникъ. Классъ общества, гдѣ онъ вращается, любитъ его и, въ то же время, побаивается. Прокутить съ своими послѣдній пятакъ, зло и даже скверно насмѣяться надъ вами, вылить лохань помой на голову прохожаго въ узкомъ переулкѣ, или, наконецъ, пустить "краснаго пѣтуха" подъ вашъ домъ,-- для кинто безразлично... Кинто -- это почему-либо оторванный отъ дѣла, замотавшійся и ни къ чему не пристроившійся человѣкъ. Жить и ничего собственно не дѣлать -- девизъ кинто. Основная подкладка его нравственныхъ качествъ -- лѣнь, громадная, всеобъемлющая, идеальная дѣнь! Кинто -- это отставные юнкера, уволенные со службы канцеляристы, прогнанные прикащики, папенькины сынки, до безумія избалованные или съ шумомъ и безшабашно прожегшіе доставшееся имъ наслѣдство.
Къ такого сорта людямъ принадлежалъ этотъ молодой человѣкъ, такъ неожиданно вмѣшавшійся въ разговоръ, происходившій между продавцами молока и денщикомъ.
Ему давно надоѣли эти два странныхъ, угрюмыхъ человѣка. Онъ нѣсколько разъ пускалъ противъ нихъ болѣе или менѣе сильные каламбуры, но единственнымъ отвѣтомъ ему было лишь упорное и суровое молчаніе противниковъ, и онъ ретировался, каждый разъ сопровождаемый смѣхомъ и градомъ насмѣшекъ сосѣднихъ торговцевъ: "Что, Нико, съѣлъ грибъ?... Ты такъ малъ, Нико, что они тебя и не замѣчаютъ даже!... Твой языкъ, Нико, недостаточно длиненъ, чтобы достать ихъ! Поди въ кузницу моего брата: онъ тебѣ наваритъ его малость!..."
Все это било по самолюбію Нико, такъ что, въ концѣ-концовъ, онъ долженъ былъ сознаться, что никакими словами не проймешь "старую вѣдьму", "отъ одного взгляда которой молоко киснетъ", и потому онъ далъ себѣ слово въ слѣдующій разъ подѣйствовать на нее и ея спутника не словами уже, а или плюнуть въ горшокъ съ молокомъ, или же опрокинуть его. Настоящій случай показался ему самымъ подходящимъ для того, чтобы вывести своихъ противниковъ изъ ненавистнаго ему состоянія упорнаго молчанія.
Нико схватилъ горшокъ съ молокомъ, но не тотъ, который торговалъ денщикъ, а другой, стоявшій ближе къ нему.
Пелагея испустила тихій, но особенный по своему выраженію крикъ; онъ походилъ на крикъ испуга и опасности; слуга ея быстрѣе молніи всталъ на ноги, вцѣпившись въ руки Нико; онъ такъ крѣпко и внезапно сжалъ ихъ повыше кисти, что обѣ онѣ, и свободная, и держащая горшокъ, покраснѣли и вздулись синими жилами.
-- Пусти!-- прохрипѣлъ слуга.