Отъ боли, или нарочно, Нико выпустилъ изъ руки горшокъ, который разбился бы о мостовую, если бы во время не былъ подхваченъ Пелагеею.
-- Что, Нико, опробовалъ? Вкусно?!-- раздалось между сосѣдними торговцами.
Нико долженъ былъ сознаться, что и теперь потерпѣлъ пораженіе.
-- Вотъ дьяволъ!-- бормоталъ онъ, растирая руки, на которыхъ ясно остались синяки отъ пальцевъ стараго слуги Пелагеи.-- Постой! погоди еще! я тебя дойму!
-- А ну васъ къ лѣшему! Пожалуй, еще расплескаете все молоко... Давай горшокъ, старуха!... Поди, чай, господа серчаютъ: запоздалъ!-- проговорилъ денщикъ, бросая Пелагеѣ двадцать копѣекъ и подставляя кострюлю.
Старикъ-слуга взялъ горшокъ, тотъ самый, который торговалъ денщикъ, чтобы перелить молоко въ кострюлю, но Нико, очутившись въ одинъ прыжокъ съ боку, толкнулъ ногою руку старика и половина молока опрокинулась дальше и выше кострюли: на руку и на грудь денщика.
-- Ахъ! чтобъ тебя!-- вскричалъ денщикъ, выпрямляясь.
-- Подавись же ты, окаянный!-- глухо проговорилъ старикъ и весь остатокъ молока выплеснулъ прямо въ лицо Нико.
Дружный хохотъ публики сопровождалъ эту новую неудачу кинто, представлявшаго теперь дѣйствительно смѣшную фигуру.
-- Ну, наливай, старикъ, изъ другаго,-- сказалъ денщикъ, отряхиваясь.