Срывали занавеси, прятали белье, ковры... На улицах можно было встретить странно-суетливых людей, несущих подмышкою тючки, чтобы спрятать у своей прежней прислуги или у приятеля прислуги, мещанина с Малой Арнаутской. Эти человечки метались по улицам, наталкиваясь друг на друга, и паника росла.
-- В Харькове вырезали всех, даже детей...
-- И не говорите, что в Харькове, -- в Киеве даже дома разрушили.
Над Одессой висела Красная армия в лице бронепоезда "Ильич" и в лице отряда Галайды, который, бежав из тюрьмы, в настоящий момент ехал рысцой на простой телеге, мужик-мужиком, хитро улыбаясь при встрече с офицерством.
Всюду в городе кипела жизнь, и только была одна тоска в одиноких камерах тюрьмы.
В одной из камер Джон бродил из угла в угол. Сильные руки сжимались в кулаки от бессильной ярости.
-- Меня расстреляют...
И снова бег, бег, бешеный бег по камере...
А в это время старый охающий монах поднимался на колокольню, на которой он провел не один десяток лет. Для него ничего не изменилось. Для него жизнь давно остановилась. И если бы не пристрастие к вину, которое с каждым днем все труднее и труднее доставалось, ничего не нарушило бы однообразия его жизни.
Влез на колокольню. По привычке взглянул на город, залитый огнями, тихо, со вздохом, посмотрел на большие часы и начал медленно отбивать удары...