Генерал Гаврилов, назначенный вместо убитого Каменщикова, не мог привыкнуть к курению и, затянувшись два раза, долго кашлял и держался за горло.
Самарова кошечкой расположилась на кресле и разговаривала с Энгером, изредка бросая на него томные взгляды.
Иванов углубился в трубку, полузакрыв глаза, и только чуть заметное трепетание век показывало, что он все великолепно слышит и чувствует. И по обыкновению, даже выпуская дым, он складывал углы рта в ироническую улыбку.
-- Вы понимаете, -- говорил Энгер, чуть пригубливая бокал вина, -- он мне так сдавил горло, что я потерял сознание. Очнулся от тряски где-то у заставы... Ну, конечно, за револьвер и, вы понимаете, приставил ему ко лбу. Не будь шофер глуп, он должен был бы прикончить меня.
Генерал потрепал Энгера по плечу.
-- Молодчина, Энгер!
Веки Иванова дрогнули и приоткрыли его внимательные, чуткие, настороженные глаза.
-- Автомобиль мчался -- я управлял. Влетел на мост, а навстречу курьерский, я едва выскочил и едва успел отбежать к перилам. Шум, треск, автомобиль вдребезги... И вот, я здесь.
Иванов снова открыл глаза и старался заглянуть в самую глубь Энгера.
-- Трубку, -- крикнул генерал. И, затянувшись из трубки, генерал налил себе бокал и, подняв его, торжественно провозгласил.