Филипп Нуаре вышел к толпе и объявил, что теперь он готов следовать за нею. Он все еще надеялся, что герцогу д'Эпернону удастся хотя бы в последнюю минуту освободить Элеонору Галигай. Палач принужден был идти впереди, за ним ехала повозка с плахой, далее тянулся длинный хвост толпы.
На Гревской площади, в сумраке занимавшегося дня, процессию встретили громкими приветствиями те, кто оставался стеречь вход в тюрьму. Теперь в факелах уже не было надобности: с каждой минутой становилось все светлее.
Площадь и примыкавшие к ней улицы быстро наполнялись народом. Перед воротами тюрьмы стояла сплошная толпа. Скоро теснота стала такой, что тем, кто захотел бы уйти с площади, это бы уже никак не удалось. Все пути были отрезаны народом.
Палач приказал врыть плаху в землю на том самом месте, где обыкновенно воздвигался эшафот. Несколько женщин где-то добыли черное сукно и наскоро обтянули ее. Раздались звуки колокольчика бедных грешников, и в седьмом часу утра отворились ворота тюрьмы.
Судьи в черных плащах, которые должны были передать Элеонору Галигай в руки палача, подчинились воле народа и объявили, что согласны с тем, чтобы казнь прошла без эшафота. Один из них держал в руке свиток, на котором был написан приговор, вынесенный судом. Не было никакой возможности прочесть его во всеуслышание -- так яростно ревел народ. Судья молча передал свиток палачу. Из ворот тюрьмы, окруженная склонившими головы монахами, показалась ведьма Парижа; она шла гордо и спокойно, точно на праздник.
На Элеоноре Галигай было черное широкое платье, шлейф которого, шурша, волочился по земле. Широкий белый воротник плотно облегал ее шею. Поседевшие волосы были сплетены в одну косу и уложены на темени в виде короны. Она шла, не обращая внимания на крики и проклятия толпы.
Вид зловещей тумбы и мрачного исполнителя, казалось, на мгновение смутили ее, но только лишь на одно мгновение! Она снова овладела собой и обратилась к Филиппу Нуаре с приказанием поспешить со своим делом. Тот развернул приговор, прочел его, проверил подпись короля и предложил приговоренной прочесть последнюю молитву.
Когда Элеонора Галигай опустилась на колени, толпа на минуту затихла. Но это было не из жалости к несчастной, а из уважения к молитве, которую она произносила, стоя на коленях возле священника.
Когда она закончила, помощники палача бросились было к ней, чтобы подвести ее к плахе, но она гордым движением отстранила их и громко сказала, что у нее достаточно духа самой положить голову под топор.
И она исполнила это. Подручные Нуаре с привычной быстротой скрутили ей руки и ремнями притянули шею к углублению на плахе. Блеснул топор, послышался какой-то глухой звук -- и голова маркизы покатилась по обагренному кровью сукну.