-- Пожалѣй хоть нашу бѣдную мать запальчиво обратилась Софья къ брату. Неужели ты хочешь, чтобъ горе и нужда разомъ посѣтили нашъ домъ.
-- Памятью отца твоего заклинаю тебя, сынъ мой, не налагай на себя рукъ, не дѣлай этого ужаснаго грѣха, сказала старушка, теперь уже немножко спокойнѣе, но такимъ угражающимъ тономъ, что даже Губертъ казался пораженнымъ. Отецъ твой до конца жизни шелъ по пути чести и съ вѣрою въ Бога и нашего Спасителя, перешолъ въ вѣчность -- не осрами его честнаго имени!
-- Хорошо матушка -- довольно!
-- Обѣщай мнѣ, чтобы я была спокойна, что ты меня старуху, которая стоитъ уже одной ногой на краю могилы, не сдѣлаешь матерью самоубійцы! продолжала лѣсничиха и голосъ ея звучалъ гнѣвно и укоризненно. Приди въ себя и молись, чтобы Господь отогналъ отъ тебя искусителя и простилъ тебѣ твои грѣшныя помышленія! я тоже буду молится.
-- Ступай спать, сказалъ Губертъ, ничего подобнаго больше не случится.
-- Дай мнѣ твою руку и обѣщай мнѣ, тогда я повѣрю! Не увлекайся, не поддавайся искушенію; это злой духъ тебя смущаетъ! Отгони отъ себя дурныя мысли; нѣтъ такой глубокой, тяжолой ночи, за которой не послѣдовало бы утро. Ты какъ мущина, далъ мнѣ свою руку, я могу быть теперь спокойна, ты не нарушишь слова, даннаго матери. Я все знаю! я знаю, что тебя печалитъ смерть молодой графини, это и мнѣ причиняетъ горе; но кто же избавленъ отъ подобнаго испытанія, сынъ мой? Не должна ли была и я видѣть отца твоего умирающимъ и схоронить его? и я не смѣла отчаяваться.
-- Хорошо, матушка, этаго никогда болѣе не случится, отвѣчалъ Губертъ, все еще угрюмый, самъ на себя не похожій, не бойся, я обѣщалъ.
Старушка съ дочерью воротились въ свою комнату, съ какимъ тяжелымъ сердцемъ легли онѣ въ постель. Мать молилась о душевномъ спокойствіи сына, который долго еще ходилъ взадъ и впередъ по своей комнатѣ. Материнскимъ окомъ видѣла она впереди несчастіе и желала себѣ смерти, но затѣмъ опять называла подобное желаніе грѣхомъ. Можетъ быть, говорила она, Господь и поможетъ мнѣ успокоить сына.
Въ такомъ то безпокойствѣ и ужасѣ прошла ночь въ домикѣ лѣсничаго. Точно также и Марія Рихтеръ провела ночь безъ сна въ слезахъ и отчаяніи.
Остальныя лица въ замкѣ, казалось, наслаждались безмятежнымъ сномъ, по крайней мѣрѣ, огни скоро погасли какъ въ спальнѣ графини, такъ и въ комнатахъ управляющаго. Въ началѣ седьмаго часа господинъ фонъ-Митнахтъ приказалъ кучеру заложить карету, такъ какъ погода была пасмурна и дождлива, и передъ своимъ отъѣздомъ онъ велѣлъ разбудить графиню, согласно ея приказанію. Графиня была уже вставши, когда вошла къ ней служанка: до того велико было, по видимому ея горе, что она не могла даже спать. Тоска о дочери терзала ей душу и влекла ее къ мѣсту, гдѣ было совершено убійство, въ возможность котораго она все еще не хотѣла вѣрить. Скоро послѣ отъѣзда господина фонъ-Митнахта въ городъ, она отправилась одна пѣшкомъ, къ тому мѣсту дороги, гдѣ у пропасти все еще сидѣло двое слугъ, сторожившихъ здѣсь цѣлую ночь. Они почтительно встали, когда подошла графиня и сообщили ей, что втеченіи ночи ничего не случилось, все было тихо, какъ въ могилѣ. Графиня сама убѣдилась въ существованіи, теперь конечно уже едва замѣтныхъ, слѣдовъ, можно было только видѣть, что мохъ и верескъ у дороги потоптаны, она увидѣла также и то мѣсто, отъ котораго была оторвана большая масса земли. Графиня попробовала встать на болѣе твердое мѣсто и посмотрѣть въ глубину пропасти, это ей удалось, но ничего не было видно, ни малѣйшаго слѣда Лили, она упала между трещинами скалъ и исчезла безслѣдно.