Но Бруно старался отогнать отъ себя эти мысли! Онъ хотѣлъ дѣйствовать безъ всякихъ предубѣжденій. Да и какъ могла графиня во время грозы незамѣченной выйти изъ замка, какъ могла она подкараулить Лили, какъ могла она столкнуть ее въ пропасть, нѣтъ, нѣтъ, это было немыслимо!
А все-таки эта блѣдная, таинственная женщина возбудила въ немъ и сегодня что то похожее на ужасъ. Было ли это ощущеніе только слѣдствіемъ холоднаго, отталкивающаго вида графини, или ему способствовало также и народное повѣрье?
На слѣдующее утро Бруно продолжалъ допросы. Первая, но его приглашенію явилась въ домикъ лѣсничаго Марія Рихтеръ. Она была такъ взволнована, такъ удручена горемъ, что Бруно узналъ въ ней самое, а можетъ быть и единственное, вѣрное и преданное сердце, какимѣ обладала Лили. Онъ горячо пожалъ руку Маріи и не находилъ словъ успокоить ее, онъ и самъ нуждался въ утѣшеніи. Когда же она залилась слезами, онъ тоже почувствовалъ на глазахъ своихъ двѣ крупныя, горячія слезы.
Допросъ продолжался недолго. Марія описала ему свою прогулку съ Лили и всѣ событія того роковаго вечера, все это было уже извѣстно слѣдователю, а болѣе она ничего не знала.
Марія, до самаго пріѣзда суда, думала, что смерть у обрыва была общимъ удѣломъ, какъ Лили такъ и Бруно. Это она тутъ же на допросѣ высказала ассесору и тотъ былъ весьма удивленъ подобнымъ мнѣніемъ. Какъ вѣрному другу Лили и повѣренной ея тайнъ, Бруно разсказалъ Маріи все, что произошло между ними у трехъ дубовъ.
Марія не отвѣчала ни слова, она была теперь углублена въ себя и, видимо, рада была скорѣе уйти изъ домика лѣсничаго! Казалось какія-то новыя, совсѣмъ иныя мысли зародились въ настоящую минуту у нея въ головѣ.
Послѣ молочной сестры убитой графини, въ квартиру слѣдователя явился г. фонъ-Митнахтъ, тоже вызванный къ допросу. За тѣмъ отобраны были показанія отъ кучера и садовника. Но всѣ они не сообщили ничего новаго, ничего такого, что могло бы пролить какой нибудь свѣтъ на это темное дѣло.
Только что успѣли удалиться всѣ эти свидѣтели и Бруно принялся вторично перечитывать показанія управляющаго, какъ вдругъ въ дверь сильно постучали.
-- Посмотрите-ка, господинъ Ленцъ, кто тамъ, сказалъ ассесоръ. Секретарь пошелъ отпирать двери. Онъ увидѣлъ передъ собою высокаго, широкоплечаго, немного сгорбленнаго мужчину съ добродушнымъ, безбородымъ лицомъ. На немъ былъ старый, длинный суконный кафтанъ, полотняные брюки и старые башмаки. Совершенно выгорѣвшій черный бархатный жилетъ доходилъ до самаго горла и былъ наглухо застегнутъ. Въ одной рукѣ держалъ онъ грязную и помятую шляпу, а въ другой палку. Можно было замѣтить, однакожъ, что костюмъ этотъ былъ своего рода праздничный.
Онъ не сразу вошелъ въ комнату. Прежде всего онъ сунулъ свое доброе, улыбающееся лицо въ дверь и вопросительно взглянулъ на присутствующихъ.