Даже Губертъ разчувствовался; съ трогательною ласкою обнялъ онъ мать, мрачное, дерзкое выраженіе лица исчезла, слеза прошибла его, онъ старался утѣшить бѣдную, старую мать свою.
-- Полно плакать, матушка, говорилъ онъ дрожащимъ голосомъ, успокойся, правда всплыветъ наружу! Участь моя зависитъ не отъ одного человѣка, не отъ одного приговора! Пусть будетъ произведено слѣдствіе, я хочу въ городъ, чтобы скорѣе все это кончилось.
-- Ты не вернешься оттуда, я не увижу тебя болѣе, твердила старушка прерывающимся отъ рыданій голосомъ.
-- Я невиненъ, матушка! Невинность моя обмнаружится -- меня отпустятъ -- успокойся! отвѣчалъ Губертъ, обнимая также и несчастную сестру свою.
Въ эту минуту Бруно съ докторомъ были уже внизу. Губертъ не хотѣлъ показаться передъ ними слабымъ. Быстро вырвался онъ изъ объятій матери и сестры и проворно съ однимъ изъ полицейскихъ влѣзъ въ карету. Другой сѣлъ рядомъ съ кучеромъ на козлы. Бруно съ Гагеномъ заняли свои мѣста. Противъ доктора сидѣлъ арестованный.
Въ ту самую минуту, какъ лошади тронулись, раздались раздирающіе душу вопли матери и дочери, которыя въ отчаяніи ломали себѣ руки, лишившись теперь, кто знаетъ, быть можетъ и навсегда, своего кормильца.
-- Господи, неужели ты судилъ мнѣ быть матерью убійцы? вскричала несчастная старушка, заливаясь слезами, и слова эти произвели потрясающее впечатлѣніе на всѣхъ сидѣвшихъ въ каретѣ, нѣтъ, нѣтъ, онъ невиненъ! Да поможетъ Господь ему и намъ!
X.
Бруно и графиня.
Въ то время какъ вышеописанная сцена происходила въ домикѣ лѣсничаго, Марія Рихтеръ явилась въ покои графини и велѣла служанкѣ доложить о себѣ.