Въ тоже утро Митнахтъ узналъ, что всѣ его преступленія открыты.
Въ первое мгновеніе, не зная о томъ, что случилось, онъ ни за что не хотѣлъ повѣрить въ возможность этого открытія, и только убѣдился въ справедливости этого, когда ему было сказано о признаніяхъ графини, но и тутъ онъ все еще пробовалъ отпираться и тольк тогда, когда его свели на очную ставку съ Фейтомъ, онъ понялъ, что для него все погибло.
Вернувшись къ себѣ въ камеру, онъ впалъ въ отчаяніе, на всѣ вопросы онъ не отвѣчалъ ни слова, и едва поднималъ голову, если къ нему кто-нибудь входилъ.
Вечеромъ, наканунѣ дня, назначеннаго для суда, сторожъ по обыкновенію принесъ ему тарелку супу, хлѣба и воды.
Сторожа поразило то обстоятельство, что арестантъ не сидѣлъ, какъ обыкновенно, въ углу, мрачно глядя внизъ, а, напротивъ того, ходилъ взадъ и впередъ по камерѣ.
Но не раскаяніе мучило его. Нѣтъ, онъ только проклиналъ графиню и старался найти какой-нибудь выходъ, придумать какое-нибудь средство избѣгнуть позора публичнаго суда и смерти отъ руки палача.
О бѣгствѣ нечего было и думать, такъ какъ оно было невозможно теперь, когда у него не было никакихъ средствъ. Никто не зналъ лучше его, что жизнь безъ денегъ и удовольствій не имѣетъ никакой цѣны, такъ какъ честный трудъ и какія-нибудь высшія цѣли были незнакомы этому человѣку.
Существованіе не имѣло для него никакой цѣны, съ той минуты, какъ онъ не видѣлъ передъ собой возможности снова начать прежнюю, беззаботную жизнь.
Наконецъ онъ принялъ рѣшеніе. Тяжело было для него исполненіе этого рѣшенія, но оно избавляло его отъ тѣхъ послѣдствій его преступной жизни, которыхъ онъ такъ боялся.
Сторожъ принесъ маленькую лампу, которую онъ приносилъ каждый вечеръ и которую Митнахтъ долженъ былъ гасить, когда ложился спать, но на этотъ разъ лампа горѣла дольше обыкновеннаго.