-- Не плачь, мне это больно, -- продолжала больная мать; белые волосы ее в беспорядке разметались по подушке.
-- Тише, молчи! Я спать хочу... Почему так темно? Кто же он, этот сладкоречивый лицемер? Во всем виноват Изидор. Он продал мое дитя! -- жаловалась больная, и в бреду не забывая о своем несчастье. -- Амаранта, дитя мое! Она увядает, изнуренная и бледная. Исчезла ее красота, исчезла ее невинность -- все исчезло навсегда. Молись же, Амаранта, молись, дитя мое!
-- Усни, матушка, постарайся прогнать эти мысли.
-- Тебе больно это слышать, я знаю. Я ничего не скажу больше... Но ты видишь его там, в углу? Он крадется в дверь, и в руке у него записочка... Это письмо от прекрасного молодого дона...
-- Здесь никого нет, кроме меня, дорогая матушка, -- отвечала дочка. -- Усни, сон подкрепит тебя. Уже вечер. Сейчас еще раз смочу тебе полотенце, и ты уснешь. Я останусь здесь, у твоей постели.
-- Да, я усну, -- отвечала больная.
Амаранта с беспокойством посмотрела на свою больную мать. От забот и бессонных ночей щеки молодой женщины ввалились, а прекрасные глаза казались неестественно велики. Темные волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Платье на ней было хотя и простое, но опрятное.
В этой комнатке нужда и несчастье сквозили отовсюду, приводя в отчаянье бедную женщину.
Кроме жесткой кровати, в комнатке было еще два стула, знавших когда-то лучшие дни, старый поломанный стол, незапиравшийся шкафчик и образ на стене над постелью. Это было все. Небольшое окошечко, выходившее на крышу, было открыто, и сквозь него в комнату проникал последний луч заходящего солнца.
Больная уснула, и Амаранта только повернулась к своему младенцу, завернутому в лохмотья, как раздался легкий стук в дверь -- и она тут же приоткрылась.