Среди прочих видений одно особенно терзало ее воображение.
-- Видите?! -- вскрикивала она с закрытыми глазами, и дыхание ее прерывалось.-- Видите... они мертвые... оба мертвые... я их убила! Они умерли в снегу!... О горе! Только одного из них я могу согреть на своей груди... другого уже нет... отдайте мне его! Сжальтесь надо мной, его украли. Верните мне его, иначе я умру от горя!... Они преследуют меня... видите, вот идут солдаты? Они меня ищут, потому что я... в зимнюю ночь... убила своего ребенка! О ужас! Дальше, дальше... что за пытка!... Дитя мое... моя дитя!...
-- Маргарита,-- увещевал Эбергард несчастную страдалицу,-- приди в себя, дочь моя, с тобой рядом твой отец, он заботливо охраняет тебя!
-- Да-да... это отлично! -- говорила она со вздохом.-- Это очень хорошо, охраняйте меня.-- И тут же -- новый бред: -- Ты можешь не охранять меня, они и тебя погубят! Они нашли моего ребенка... на дороге... мертвого... замерзшего зимней ночью... Они меня ищут... Вот он передо мной, мой ангелочек, бледный и мертвый...
Эбергард не мог не признаться себе, что в этих картинках должна быть большая доля правды, и он содрогнулся...
Но вдруг он вспомнил клятву, данную им Маргарите после ее спасения, и воскликнул:
-- Дочь моя, повторяю: что бы ни случилось, ты не услышишь от меня ни слова упрека, не увидишь ни одного косого взгляда! Движимый любовью, я наставлю тебя на истинный путь и постараюсь все примирить, все искупить!
И, тем не менее, слова, произносимые Маргаритой в бреду, были ужасны. Если ее бред хотя бы частично основывался на действительных событиях, то о примирении не могло быть и речи, и жизнь его и дочери погрузится в вечный мрак и горе.
Тяжелы были часы, проводимые благородным и великодушным князем около своей страдалицы-дочери. Он чувствовал, что поздно, слишком поздно нашел ее.
Но вместе с горем возрастала и любовь его. Он решил взять на себя все страдания дочери, только бы спасти ее.