-- Извините, -- отвечал Олоцага шепотом, -- я только понятливый ученик.
-- Мы одни, Салюстиан, -- сказала Евгения, окинув взглядом зал, -- забудем на минуту несносный этикет и будем говорить как друзья, как старые друзья. Может быть, вы сами этого желаете, потому что нам есть о чем поговорить. О, не отказывайтесь от моей дружбы, Салюстиан, я хороший друг и могу вам когда-нибудь пригодиться.
-- Вы изумительно милостивы, ваше величество, предлагая дружбу бедному дону Олоцаге, не испытавшему того счастья, в котором забывается прошлое. Я был бы неблагодарным, если бы не принял ее на коленях.
-- Вы хотите быть колким, Салюстиан, и забываете, что не можете меня уязвить, потому что я откровенна с вами. Знайте, что и для меня, достигшей высшей цели, к которой может стремиться честолюбие, воспоминания о прошлом -- это сокровище, которое навсегда должно остаться неприкосновенным, более того -- священным. Вы смотрите на меня с удивлением, Салюстиан, вы не верите тому, в чем я признаюсь?
-- Извините, если я осмеливаюсь сомневаться после тех слов, которые мне однажды довелось слышать от вас.
-- Однако клянусь вам, Салюстиан, что воспоминания часто возникают в моей памяти, заставляя то грустить, то улыбаться.
Олоцага взглянул на Евгению, медленно и гордо выступавшую рядом с ним, увидел грустное выражение ее прекрасного лица и понял, что в эту минуту она открыла ему глубочайшую тайну своей души.
-- Если все, что вы говорите, правда, тогда наша участь одинакова, -- произнес он.
-- Возможно, мы никогда не будем иметь случая говорить так, как говорим сегодня, -- продолжала императрица, -- мы станем видеть Друг друга, улыбаться, но никто из нас не осмелится показать и виду, как близки мы были когда-то. Этому надо учиться, Салюстиан, если хочешь носить корону.
Они вошли в длинный узкий зал, украшенный живыми цветами, который вел на террасу, и незаметно стали спускаться по широким мраморным ступеням в парк.