Горбатовъ обыкновенно выражался въ plurali majestaks: "мы приказали, мы желали, мы не терпимъ" и т. п.
-- Пошелъ домой! крикнулъ Петръ Петровичъ кучеру.
Тарантасъ и бричка сперва тихо покатили по песку, а потомъ все шибче и шибче по засохшимъ и поржавѣлымъ полямъ. Изъ подъ хрустѣвшаго подъ колесами бурьяна и копытъ лошадей съ шумомъ вырывалась саранча и кузнечики, а надъ усталой, постоянно помахивавшей хвостами тройкой, носился цѣлый рой комаровъ и мушекъ. День былъ знойный. Палящее солнце стояло прямо надъ раскаленной землей, изъ которой выходилъ какой-то жаркій и дрожащій паръ; въ воздухѣ пахло чѣмъ-то горѣлымъ. Табуны, скотъ и овцы сбивались въ кучи, и, образуя тѣнь, каждое животное старалось спрятать свою голову подъ животъ другаго; даже чуткія дрофы, подъ вліяніемъ жары, допускали късебѣ близко экипажъ, присѣдая въ высокой травѣ. Небо, степь и вся окрестность были облиты какимъ-то блѣднымъ и молочнымъ свѣтомъ.
-- Ну, денегъ! Какъ въ пеклѣ жарить, заговорилъ Пшенельскій, погоняя свою кляченку.
-- Ну, а зачѣмъ жаримся мы? Изъ-за подлеца Фильки.... И нужно было ему очень бѣжать! отвѣчалъ устало Мордко, обтирая съ лица крупныя капли пота рукавомъ своего ластиковаго кафтана, блестѣвшаго на солнцѣ, какъ кожа летучей мыши.-- Когда-бъ я былъ паномъ, добавилъ онъ, то ни за что не поѣхалъ-бы въ такую погоду.
-- Наши паны нарочно и выбираютъ для поѣздокъ самую дурную погоду, чтобы прослыть дѣятельнымъ хозяиномъ. "Я-де тружусь: и жаръ, и холодъ, и стужа -- все мнѣ ни почемъ!" Ну, вотъ мы и дома, отвѣчалъ раздосадованный прикащикъ.
Тарантасъ и бриченка въѣхали въ деревню Чуприновку. Деревня, какъ почти каждая степная деревня, состояла изъ нескончаемыхъ рядовъ избъ, съ развалившимися заборами, передъ которыми возвышались кучи сора и золы, кое-гдѣ тощее дерево, нѣсколько вербъ у высохшаго ставка, колодцы съ кривыми журавлями, шинокъ и церковь съ зеленой крышей. А такъ какъ доморощенный архитекторъ зналъ одинъ лишь только планъ, то каждая изба была вѣрной копіей другой: подъ несоразмѣрно высокими крышами, на которыхъ сушились тыквы, подсолнечники и красный перецъ -- исчезали низкія глиняныя стѣны, съ тремя темными отверстіями. Горбатовъ утверждалъ, что Чуприновка хороша при удачномъ освѣщеніи восходящаго или заходящаго солнца -- и на оборотъ -- въ сырую и дожливую погоду.
Пріѣхавъ домой, Петръ Петровичъ засталъ у себя сосѣда своего Будякова. Анатолій Ѳедоровичъ Будяковъ, извѣстнѣйшій клубный говорунъ, рабъ формализма и вѣрный стражъ устарѣлаго этикета -- произошелъ отъ смѣшенія посредственнаго женскаго и малаго мужскаго ума. Эта классическая личность прошлаго, разряженная съ женской акуратностью, въ античномъ фракѣ -- походила очень на тѣ рококо фигуры, которыя немыслимы безъ парика, стальной шпаженки и реверансовъ. Анатолій Ѳедоровичъ привыкъ во всемъ дѣйствовать въ методическомъ порядкѣ. Будяковъ жаловалъ Петра Петровича, не смотря на его черныя, чернѣе китайской туши -- дѣла. "Все это ничего -- утверждалъ Анатолій Ѳедоровичъ -- за то онъ за насъ, помѣщиковъ, горой стоитъ".
-- А! Петръ Петровичъ.
-- А! Анатолій Ѳедоровичъ.