-- Къ намъ ужь лучше, господинъ; вы у насъ стояли въ гостинницѣ "Позолоченая грязь"! проговорилъ самый завзятый изъ номерныхъ, вырывая изъ рукъ Николаева чемоданъ; пожалуйте за мной!
Занявъ небольшой, темный нумеръ, по стѣнамъ котораго висѣли изорванныя и полинялыя лигографіи, да нѣсколько фотографическихъ карточекъ, испачканныхъ до нельзя мухами, онъ велѣлъ подать себѣ чаю, а самъ, бросивъ чемоданъ на полъ, устало сѣлъ на скрипучую постелъ и началъ перебирать въ памяти своей всѣ эпизоды прошедшей своей жизни, мысленно набрасывая планъ будущаго своего существованія. Онъ вспомнилъ послѣднее крушеніе поѣзда на Костоломовской желѣзной дорогѣ, вслѣдствіе чего его устранили отъ должности машиниста; потомъ поѣздку къ своему отцу; послѣднее воспоминаніе вытѣснило всѣ прочія впечатлѣнія. Ему живо представлялся старикъ -- отецъ, съ чрезвычайно хитрымъ, бѣглымъ и подсматривающимъ взглядомъ, смотрѣвшій какимъ-то слѣдственнымъ приставомъ.-- Вспомнивъ послѣднія слова старика, Николаевъ глубоко призадумался. "Я долженъ съ тобою кое о чемъ поговорить," -- сказалъ старикъ; "можетъ быть, мы съ тобою такъ скоро и не увидимся... Навѣрно ты уже узналъ отъ постороннихъ, что я твой отецъ, подобный титулъ трудно скрыть отъ людей. А произошло это такъ: не зная еще хорошенько ни азбуки, ни таблицы умноженія,-- я былъ уже мечтателемъ и постоянно находился въ какомъ-то тревожномъ и торжественномъ настроеніи; на жизнь я смотрѣлъ сквозь розовые очки, стараясь опоэтизировать самыя грязныя ея стороны, словомъ, это было время, когда страдаешь какой-то воскресной восторженностью, тоскуешь во время полнолунія, признаешься звѣздамъ, что любишь и тому подобную чушь, и твердо увѣренъ, что вся природа раздѣляетъ эти чувства... Къ счастію, это дурацкое время прошло для меня безвозвратно. Я любилъ твою мать. Мать твоя, дочь московскаго лавочника, умерла въ вагонѣ царско-сельской желѣзной дороги, гдѣ она тебя родила во время поѣзда.-- Ты родился на лету. Можетъ быть, ни одинъ прогресистъ позавидовалъ тебѣ за подобное появленіе на свѣтъ. Мать твоя очень хорошо сдѣлала, что умерла: мнѣ не нужно было жениться на ней, что я, при тогдашнихъ рыцарскихъ убѣжденіяхъ, навѣрное сдѣлалъ бы.-- Ты носишь имя ея отца, который жилъ до самой своей смерти на мой счетъ... и онъ умеръ, также очень любезно и деликатно съ его стороны; остался только братъ твоей матери, Филатка, и ты; но не думай, пожалуйста, что я тебя люблю -- нѣтъ: я никого не люблю; я не могу даже упрочить твоего положенія, потому что я бережливъ, даже, вѣрнѣе -- скупъ. Не удивляйся, что я такъ откровененъ: это одно еще изъ лучшихъ моихъ качествъ. Я далъ тебѣ образованіе, не понимая до сихъ поръ, какъ я рѣшился тратить на это деньги.
При этомъ послѣднемъ воспоминаніи быстро растворилась дверь; Николаевъ приподнялъ голову и остался въ этомъ положеніи: передъ нимъ съ ножницами въ рукѣ, съ ремнемъ у пояса и гребенкой въ волосахъ -- стоялъ въ лихой позѣ парикмахеръ Никифоръ Артамоновичъ Чулкинъ.
Рѣдко можно встрѣтить подобную подвижную натуру, какъ Чулкинъ: онъ былъ постоянно въ движеніи, шаркалъ, метался во всѣ стороны, смѣялся, разсказывалъ и распрашивалъ обо всемъ и всѣхъ; притомъ зналъ почти весь городъ и біографію каждаго жителя но одиночкѣ.-- Этотъ олицетворенный perpetuum mobile принадлежалъ къ той категоріи людей, съ которыми постоянно случаются какія-то приключенія, которые всегда поспѣваютъ кстати и не кстати на пожаръ, уличную драку, видятъ какъ лошади купца П--ва разбили экипажъ и тутъ-же были свидѣтелями при паденіи кровельщика съ крыши и. т. под. Какъ водится, подобные люди всегда словоохотны.
-- Господинъ Николаевъ! вскрикнулъ патетически Чулкинъ, завидя молодаго человѣка; вы-ли это? васъ ли я вижу?
-- А Никифоръ! какими судьбами!-- проговорилъ Николаевъ, узнавая Чулкина; да какъ-же, братъ, ты измѣнился!
-- Чужая сторонушка безъ вѣтра сушитъ, господинъ Николаевъ!
-- Какъ-же ты попалъ сюда?
-- Эхъ, господинъ Николаевъ,-- много разсказывать! Вы сами знаете, какъ родитель вашъ притѣснялъ меня. Не вытерпѣла душа -- бѣжалъ! Я, Иванъ Алексѣевичъ, всегда любилъ свободу, просторъ, ширь!... Господи! чего только я не испыталъ вовремя моей бурлацкой жизни! Передъ моимъ побѣ томъ, почти цѣлыхъ двѣ недѣли скитался я въ вашихъ камышахъ; и теперь еще, можетъ быть, благословляютъ меня тамошніе комары за тогдашнее мое пребываніе: насосались, насытились, бестіи, моей невинной кровью -- э-эхъ!... Было тяжелое время, это было передъ войной, когда насъ, бурлаковъ, начали преслѣдовать, когда всякъ опасался нанимать насъ на работы... Бывалъ и за границей, судырь мой, въ Турціи, гдѣ я приписался... ну да что прошедшее вспоминать -- прошло! Теперь, слава Богу, живется хорошо, парикмахерской обзавелся, занимаюсь разнымъ леченіемъ: докторамъ подрывъ-съ дѣлаю... да-съ! Я здѣсь, изволите видѣть, въ большомъ почетѣ-съ... Женился, господинъ Николаевъ, не на какой-нибудь, а на образованной... Жену мою, когда она была еще дѣвицей, я встрѣчалъ почти постоянно по утрамъ на одной изъ скамеекъ въ Александровскомъ паркѣ, который можно только изъ вѣжливости къ мѣстнымъ жителямъ назвать паркомъ; она сидѣла всегда этакой, знаете, распрепоэтичной, съ романчикомъ въ рукахъ... Вотъ, господинъ Николаевъ, когда вы побываете у меня, то сами убѣдитесь, что жена моя не какая-нибудь, не изъ этакихъ, знаете, а женщина того-съ... ну, ужь вы поймете меня? Какъ-же это вамъ-то живется?
-- Мнѣ? плохо!