-- Можно приступить смѣло, отвѣчалъ швейцаръ.
Лицо Чулкина просіяло; онъ ловко представилъ Николаева каммердинеру, на что они-съ, Иванъ Матвѣевичъ, -- отвѣтствовали благосклоннымъ киваніемъ головы.
-- Мы, проговорилъ подобострастно парикмахеръ, къ вамъ-съ прибѣгаемъ подъ ваше крылышко. одни лишь вы можете намъ помочь, такъ какъ ваше слово больше значитъ, чѣмъ графское, оно-съ, Иванъ Матвѣевичъ, вѣрнѣе графскаго: это ужь всѣмъ извѣстно.
-- Гдѣ тамъ! отвѣчалъ важно каммердинеръ.
-- Помилуйте, -- это каждому дитятѣ извѣстно... графъ все дѣлаетъ лишь то, что вамъ угодно, Иванъ Матвѣевичъ. Сперва нужно ваше слово, а графское, этакъ, знаете, для проформы-съ... Вамъ сейчасъ угодно бриться?.. Да и постричь не мѣшаетъ...
-- Пожалуй!..
И Чулкинъ тотъ-часъ-же принялся за дѣло.
-- Если-бъ вы только знали, Иванъ Матвѣевичъ, съ какимъ чувствомъ, съ какимъ удовольствіемъ, я васъ всегда стригу... пожалуйста, не принимайте слова мои за лесть, но каждый разъ, во время бритья или стрижки, я любуюсь вашей физіономіей; у меня, дома-съ, есть картинка, Пальмерстонъ, ну, точь-въ-точь вашъ портретъ, да-съ... Весь городъ принимаетъ васъ за графа, а графа за каммердинера.
-- Хе, хе хе!.. это вѣрно, это такъ-съ! Когда мы путешествовали за-границей, то меня тамъ величали: "ваше сіятельство", отвѣчалъ каммердинеръ, съ чувствомъ собственнаго достоинства.
-- Ну вотъ и выходитъ по моему, Иванъ Матвѣевичъ! Давича читала жена моя какой-то романчикъ, кажется, "Донъ-Жуанъ", и говоритъ: "не правда-ли, Никифоръ Артамоновичъ, какъ похожъ этотъ Донъ-Жуанъ на Ивана Матвѣевича?"