-- Послушай, долго-ли я просижу еще съ намыленной бородой? послышался строгій голосъ.
Но голосъ этотъ остался вопіющимъ гласомъ въ пустынѣ: Чулкинъ, взявъ Николаева, подъ руку, быстро вышелъ на улицу. Угрюмый господинъ сердито вскочилъ съ своего мѣста, вытеръ съ какимъ то ожесточеніемъ намыленную бороду полотенцемъ и вышелъ также, браня Чулкина на всевозможные лады и способы.
Четверть часа спустя, Николаевъ и Чулкинъ очутились передъ домомъ графа Горбачевскаго.
-- Мы, господинъ Николаевъ, пойдемъ не по парадной, а по черной лѣстницѣ, проговорилъ, охорашиваясь, и важно ступая по лѣстницѣ Чулкинъ.
-----
Въ большой, богато-меблированной комнатѣ, предназначенной для господъ лакеевъ графа Горбачевскаго, сидѣли за карточнымъ столомъ каммердинеръ, егерь, швейцаръ и еще два выѣздныхъ лакея въ штиблетахъ и ливреяхъ съ эксельбантами; въ сторонѣ стоялъ серебряный самоваръ съ фаянсовымъ чайнымъ приборомъ: они пили чай, а потомъ, по обыкновенію, доливая во второй или въ третій разъ чайникъ, подавали уже графу.
Въ комнату вошли Чулкинъ и Николаевъ.
Чулкинъ разшаркался передъ каммердинеромъ и лакеями, и таинственно склонясь къ уху швейцара, спросилъ шопотомъ: "а что въ духѣ-ли сегодня каммердинеръ Иванъ Матвѣевичъ?"
-- Они-съ, Иванъ Матвѣевичъ, отвѣчалъ также шопотомъ швейцаръ,-- сегодня оченно-съ въ духѣ... а что просьба какая?
-- Да-съ.